Культ тела

      Грудная клетка ломится в тревожном мятеже. Тупо барабанят удары варящейся крови. Холодные ручки инвалидной коляски жалят хватку. Колеса плаксиво скрипят, спицы жалобно бряцают. Чокколата сжимает губы в тонкую нервную линию, крепче стискивая ручки кресла и катя его вперед по коридору, отстукивая подсеченной, кривоватой поступью.       В его путаных мыслях прорезается только одна беззаветная догма — Секко. Его круглые глаза, его шевелящиеся губы. Живой и теплый. Говорящий, дышащий. Смотрящий. Он жив, отчасти невредим. Жив. Чокколата наотрез отказывается верить горячей ряби, что исступленно нежит его сердце всякий раз, когда он благодарит себя за переступание через вредную привычку. Секко соблюдает постельный режим, принимает пищу по расписанию и передвигается под присмотром докторов. Это подобно домашнему животному и заботливым владельцам. Щемящая ревность колет грудь. У его питомца должен быть всего один хозяин.       — Синьор, — гремя вкатывая кресло в звенящую тишину палаты, Чокколата обращает на себя усталые взгляды отдыхающих, полусонных пациентов. Секко впивается в него с беспрестанным обреченным ужасом в распахнутых глазах. Плавно поднимает руку с вколотой иглой капельницы, объяснительно показывая чуть вздутую кожу.       — По-помогите, пожалуйста… — натужно шепчет Секко.       Чокколата торопко подкатывает коляску к койке парня.       — Чай принесут на столик на террасе. — Произносит хирург затертым, придушенным голосом. Губы трясутся, непроизвольно сжевывается помада. — Не беспокойтесь, капельницу возьмем с собой. Давайте помогу вам…       Секко встречает мнительное тинистое болото в глазах Чокколаты. Он безвылазно затягивается в мягкую трясину, ощущая рваный, куцый жгучий вздох хирурга рядом с ухом. Услажденная ирреальным желанием кожа постыдно потеет, покрывается мурашками. Доктор ныряет теплыми руками под мышки пациента, и Секко самозабвенно обмякает в том, как Чокколата подхватывает его, тянет на себя. Парень упоенно ловит малейшее, палящее блаженством прикосновение хирурга. Наверное, судьба пощадила его, чтобы позволить захлебнуться в умалишенной неге агонии.       Чокколата чувствует запах медикаментов, исходящий от Секко. Терпкий, въедливый, волнующий. Знакомый до болезненных конвульсий. Доктор настороженно и чутко дотрагивается до пациента трясущимися пальцами, ласково проводя бархатистыми ладонями по выступающим позвонкам под тонкой медицинской сорочкой. Секко надтреснуто вздыхает, тяжело сглатывает, пока Чокколата неуклюже, несуразно и принужденно медленно возится с перемещением парня в кресло. Он касается его с сердечным томлением, жарко вздыхая. Он знает, что это заводит Секко. Знает, что имеет на это полное право. Категорически, по-собственнически уверен, что Секко всецело принадлежит ему. Безраздельно.       Держа пациента под плечи одной рукой, хирург нежно спускается второй по бедру парня. Он неразумно, будто случайно, едва любовно залезает мизинцем под подол сорочки, прикрывающей разбитые колени в дымчато-серых синяках. Безобразная пошлость — приятная бесстыдная вульгарность. Они ведь в общей палате. Чокколата осторожно приподнимает ноги Секко, бросая на парня короткий вопросительный взгляд: «Двигаю?»       Развратно закусывая губу от горящего тепла рук доктора под его дрожащими коленями, пациент порывисто кивает. Хирург легко поднимает его на руки. Утешительная невесомость кончается меньше, чем за минуту. Он в момент оказывается усаженным в коляску.       — Удобно? — С надрывом выдыхает Чокколата уже за креслом, выкатывающимся из плоских белых дверей палаты.       — …Вполне.       Слякоть. Дурная, паршивая зябкость голодно кусает взвинченные конечности. Гнусно и тупо бередит избитую кожу одурело вскипающая струя испепеляющего жара крови артерий и вен. Они оба пронизаны дьявольски воспаленными сосудами. Еще немного — стоит только оборваться одному из остервенело бьющихся сплетений — и оба сожрут друг друга с ослизлыми потрохами. Освежевают по-скотски, поглотят в неистовой, тяжелой истерии, в припадке чадного вожделения. Касания, вздохи, близость. Они жаждут с нетерпением азартного игрока, скрипя зубами, дурманящей услады.       День, (почти вечер), чудесен. Хмельное солнце, лимонная окружность, падает к горизонту в бледно-голубой, сыреющей грязно-синим скорлупе. Уже недостаточно тепло, еще не достаточно морозно.       Хотя Секко так не считает.       Как только они оказываются у столика на террасе, он жадно глотает омерзительно сладкий чай. Чувствует, как смертельно горячая жидкость, обжигая стенки, скатывается по иссушившемуся горлу.       — Вкусно? — Чокколата напротив держит руки замком перед собой. Он улыбается тревожно и вымученно, надламывая сиреневые губы только так, как может он: слабо и мягко, криво и жестоко.       — С-спасибо… — растерянно и чуть ли не виновато шепчет Секко в пол, ставя опустошенную кружку на столешницу.       — Два кубика сахара. Тебя не страшит диабет?       — Нет… Нет. Я вообще не…       — Боишься? — Нервно усмехается Чокколата. Его плечи взволнованно сжимают шею, приподнимаясь. Секко возвращает потухший, но участливый взгляд хирургу. Доктор смотрит точно на пациента, будто мысленно выковыривая его глаза из глазниц. — Я хотел тебя убить.       — Я знаю.       Легко и просто. Топорное признание в патологичной, кошмарной мании, в аморальной слабости сердца. Это посредственное раскаяние в прелюбодеянии. Чокколата дышит с трудом, рвя легкие обгрызенным заискиванием кислорода и доводящего до оргазма запаху парня. Секко вторит ему мертвенно-бледным лицом и розовым румянцем, сглатывая вязкую и липкую слюну во все еще сухом горле.       — Ты спас меня, Чокколата.       Он в первый раз называет его. Чрезвычайно грубо и фамильярно переходит на «ты» со своим хозяином хирургом. Прельщающее панибратство, пьянящая распущенность.       — Спас.       — С-спасибо.       — Хороший мальчик. — Безрассудно срывается с влажных от теплого дыхания губ.       Бред. Все, что происходит — жуткий, сумасбродный абсурд.       Секко поджимает губы, выдавливая сиплый скулеж. Его брови вваливаются к переносице, сминая взопревшее багряное лицо в жалобную, слезливую мордочку. Он наклоняет голову вбок, подобно тоскующему псу, просящему внимания владельца. В стремительное, безумное мгновение чаепитие обращается в дрессировку. Чокколата истомно закусывает губу. Трясущаяся рука сама собой расцепляет замок, дрожащие пальцы исступленно, упорно тянутся к подставленной макушке Секко.       — …Хороший, хороший мальчик… — Хрипло скрипит хирург, замирая в миллиметре от головы питомца. Тот лишь плаксиво надрывается в тихом скулящем писке, строя самые добрые, самые доверчивые глазки своему хозяину.       Пусть он только погладит его. Почешет спинку или пузико. Пусть-пусть-пусть… Болезненно дрожа и сотрясаясь в нервном возбуждении, Секко молча клянчит, уродливо вымаливает одно единственное, ласковое и заботливое поглаживание.       — Хороший, хороший Секко… — Чокколата едва не разбивает зубы, сцеживая сахаристую похвалу. Напряженно качающаяся ладонь медленно опускается на подставленную голову питомца, и парень завывает чаще, перебиваясь на скомканный, слащавый стон. — …Умница.       Доктор монотонно ведет одеревеневшими пальцами по волосам шерсти Секко, ведет с нежностью и любовной теплотой. Дыхание Чокколаты выравнивается, мерно тяжелея уже в покойном довольстве. Он окончательно слизывает помаду с кривящихся в умильной улыбке губ, устало вздыхает, с явным нежеланием отрывая руку. Секко моментально робеет, грустнеет, поникая и словно сжимаясь в расстроенный клубочек. Его щеки горят пунцовым, испарина экстаза течет по лицу мелкими каплями.       — Тебе тут не место, да, Секко? Тебе нужен дом.