Перелетные птицы

      «…Достоин ли я жизни? Почему из всей своей большой семьи в живых остался только я? Почему Бог решил, что мне нужно продолжать бренно сущ…»       Серо-голубые глаза быстро скользили по написанным корявым почерком строчкам и задерживались на зачёркнутых словах. Миша, затаив дыхание, перечитывал одно и то же недописанное предложение, невольно возвращаясь в тот момент, когда записывал это. Даже те грустные и тяжёлые чувства вернулись к нему.       Этот рваный «дневник», состоящий из обрывков и клочков, на которых жили его странные мысли, вялые размышления о вечном и даже засохшие слёзы разочарований и утрат, путешествовал вместе с Мишей уже много лет. Спроси у него кто-нибудь, зачем он таскал с собой дневник, да ещё и переодически перечитывал, добавляя туда записи, то Миша не смог бы ответить.       Потому что сам не знал.       «…Я часто думаю о смерти. Каково это — умирать? Каково знать, что вот-вот умрёшь? И есть ли там что-то после смерти? Не знаю, что меня пугает больше: неизбежность или страх пустоты?..»       Он аккуратно провёл пальцами по краю тетрадного листа, который обгорел и обуглился. Красиво, даже романтично, особенно, если не знать, что это Миша сам случайно чуть не спалил собственный «дневник».       Он спрятал этот обрывок между страниц записной книжки, где большая часть записей принадлежала неизвестному человеку, составлявшему списки дел и записывавшему телефоны нужных людей в то ещё время, нормальной жизни «до». Что случилось с хозяином записной книжки, он не знал. Миша нашёл её случайно и прихватил с собой только из-за кожаной обложки и резинки, что плотно перетягивала книжку. Только потом он заметил, что почти все страницы были исписаны, но решил не выбрасывать её, а оставил для хранения своих обрывков.       «…Я бежал от смерти, а она наступала мне на пятки. Я слишком труслив, чтобы встретить её лицом к лицу, как мой брат. Я предпочитаю убегать и прятаться в церквях.       Поэтому я не смог убить Шастуна, как бы сильно не хотел покончить с этим дерьмом. Страх был сильнее. Смерть дышала мне в затылок. Меня держали на мушке. Скорее всего, я бы даже не успел нанести удар, как пуля бы размазала мои мозги по полу.       Я всё ещё бегу. И буду бежать и буду продолжать боя…»       Резко возникло желание скомкать и выбросить листок, а может, даже сжечь. Миша не дочитал, бросил на полуслове и засунул этот обрывок, не глядя, в записную книжку.       «…Спасение приходит от человека, что навредил мне больше, чем кто-либо другой. Спасает меня тот, кого я должен ненавидеть. Я благородно принимаю позволяю себя спасти.       На самом деле я просто не знаю, что мне делать. Куда мне идти? Что мне делать? Как мне быть?       Была надежда, что меня всё же не убьют или убьют. Я уже сам не знаю, на что надеялся. Была надежда, что смерь, если и заберёт меня, то я и не замечу…»        Прочитав этот обрывок раза два, Миша лишь слегка покачал головой и подумал, что иногда мысли его были слишком бредовые, чтобы записывать их на бумагу.       «…Почему я пошёл с ним? Не знаю. Был вариант снова остаться в полном одиночестве и снова пытаться выжить одному. Но у меня плохо выходило, даже можно сказать отвратительно. Я устал голодать, бегать и бояться каждого шороха. Да и эта стычка напугала меня до чёртиков.       Шастун не стал спрашивать меня, хочу ли пойти с ним, и ничего не предлагал. Он просто устало выдохнул: «Пойдешь со мной». Будто ни у него, ни у меня не было выбора. Хотя, возможно, его действительно не было…»       На самом деле выбор у Миши был. Сейчас, кидая быстрые взгляды на Шастуна, который в очередной раз склонился над картой, Миша знал, что, откажись он тогда, пошли Пернатого куда подальше, то жизнь его сложилось бы совсем по-другому. Возможно, его тело уже давно бы сгнило и разложилось под каким-нибудь кустом, как и возможно, что он был бы гораздо счастливее, чем сейчас. Но всё это не важно. Миша находился там, где находился, и других вариантов уже нет.       «…Гнездо. Так называли заброшенный детский лагерь те, кто разносил почту и прочие новости между поселениями. Себя они называли Пернатыми, Журавлями. Мне было плевать, как и кто звался.       Странное место, если быть честным. Одни приходили, другие уходили, но нашлись и постоянные жители. Или мне так показалось. В любом случае, мне там особо рады не были, скорее, меня не замечали и позволяли так долго оставаться в Гнезде только из-за Шастуна. Не знаю точно, что он им сказал, но один разговор подслушать удалось.       «Кто тебе этот мальчишка?» — спросил Кирис. Он нравился мне. Кирилл был одним из немногих, кто не игнорировал меня и всегда первым начинал диалог.       «Никем. Что за хрень ты спрашиваешь?» — ответил Шастун, и голос его передавал странные эмоции. Какие именно, сказать сложно, всё же я подслушивал, а не подглядывал.       «То есть это не тот, о котором ты говоришь, когда сильно подвыпьешь?» — задорно проговорил Кирис, а потом сразу добавил: «Не смотри так на меня! У него светлые глаза, и я подумал…»       «Я не знаю, какие у пацанёнка глаза. Не обращал внимание. Я просто ему должен, не смог пройти мимо.» — с усталостью проговорил Шастун.       «И долго он ещё будет здесь?» — снова вопрос от Кирилла.       «Не знаю, пока я что-то не придумаю.» — мгновенно ответил Шастун, а потом добавил с насмешкой: «Кстати, если приглянулся, то вперёд. Благословляю».       «Спасибо, в этом плане меня интересуют только женщины.» — хмыкнул в ответ Кирилл.       Не знаю, зачем я запомнил этот диалог, уж тем более — пишу его здесь. Но да, я помню.       К слову, отношение Кирилла ко мне не изменилось, как и Шастуна. За полгода пребывания в Гнезде первый научил меня стрелять и обходиться с огнестрельным оружием. Теперь я держал пистолет в руках уверенно и не боялся нажать на курок. А Шастун, в те редкие моменты, когда приходил и оставался на короткое время в Гнезде, развлекал меня философскими разговорами и байками. Наверное, не смогу забыть те чёрные ночи, когда мы сидели под звёздами и неспешно разговаривали ни о чём конкретном. И тогда я в него влюбился?       Дни походили друг на друга, но там было безопасно и даже комфортно. В моей душе поселилось спокойствие. Я больше не бежал и не стремился бежать. Но всегда было это ебаное но…       Мне стали сниться сны. Разные сны. В них снова и снова умирал мой брат, а я ничего не мог сделать. Утром после таких снов я просыпался разбитым, а потом садился у окна и долго смотрел вдаль. Иногда казалось, что ветер шептал мне о моём предательстве и никчёмности. Голосом Петра, конечно. А иногда я склонялся к мысли, что Петру досталось поделом, и он сам виноват в своей гибели. И я тут не причём       Во снах ещё бывал и Шастун. Но он не убивал ножом моего брата или родителей. Он в очередной раз спасал меня от бандитов, а потом обнимал и, глядя в глаза, говорил такие слова, которые он никогда не скажет в жизни. И после таких снов я просыпался ещё более разбитым, даже опустошённым и уничтоженным.       Как такое вообще могло быть? Как я таким могу быть? Почему…»       Дочитав весь исписанный листок, Миша прикусил подушечку большого пальца и уставился в тёмный угол комнаты. Чайник на газовой плитке громко засвистел, но он не двинулся с места, даже не дёрнулся. С огня чайник снял кто-то другой. Мысленно Миша был далеко, в спальном корпусе того самого детского лагеря, на панцирной кровати. И у костра на дне бывшего бассейна, и на крыше самого высокого корпуса. Он находился в тех мгновениях, когда испытывал что-то, похожее на счастье.       «…Это случилось! Со мной случилось то, что раньше никогда не происходило. Секс. Я даже не смогу произнести это вслух, не то чтобы написать…       Кого мне благодарить? Господа Бога, крепкий алкоголь и случай?       На самом деле я не до конца понимаю, почему это произошло именно в этот момент, в этот день эту ночь. Шастун раньше не замечал мои стыдливые попытки кокетничать (боже, какое ублюдское слово)… Не важно. Шастун просто держался отстранённо, а меня — на вытянутой руке. Шутил, рассказывал истории, иногда приносил книги. Но ближе ни в физическом, ни в эмоциональном плане он к себе не подпускал.       С чего вдруг плотину прорвало? Наверное, всё же алкоголь и удачный момент, что мы остались только вдвоём на той панцирной кровати. До чего же она скрипучая…»       В этот раз Миша читал собственные рукописи, перепрыгивая через предложения. Ему не нужно было вспоминать о той совместной ночи с Шастуном и его противоречивых мыслях после. Потому что Миша отлично помнил. Он и не забывал.       «…Почему-то мне подумалось, что ЭТО должно было что-то изменить между нами. Всё же я дурак. Ничего не изменилось.       Шастун по-прежнему держал меня на расстоянии вытянутой руки. Он не пускал к себе в душу, сворачивал все мои попытки поговорить о чувствах к рассказам об очередном «перелёте». Вся его забота заканчивалась на вопросах: «Ну, как ты тут?».       Я никак. Я ничто. Я нигде.       Да, иногда между нами случалась близость. Но она ничего не меняла. Абсолютно ничего…»       Закончив с этим листком, Миша тут же взялся за следующий. Даже не дал себе время на перерыв, чтобы обдумать или снова всё это пережить.       «…Когда появился Женя со своей очаровательной собакой Джейси, я уже был на грани. Внутри меня не осталось ни одной целой стены, и внутренний мир мой был ещё хуже, чем внешний. В нём не осталось ничего живого… Сил уже не было. Но сделать хоть что-то духу не хватало.       Женя собирался обустроить новый Кукушник, но у него не было напарника. Считалось, что лучше всего, когда за Кукушником следят двое. Не знаю, почему он предложил мне пойти с ним. Чем я ему так понравился? Ведь я был тенью самого себя, а может, даже и хуже.       Шастун, услышав о таком щедром предложении, сказал только: «Отличный вариант для тебя.» И больше ничего. Так, собственно, я и стал Кукушкой…»       Тут Миша остановился. Сейчас, сидя на перевалочной базе и зная, что здесь тоже когда-то был Кукушник, ему невольно стало тоскливо. Миша вспомнил, как много сделал для их маленького охотничьего домика, как боролся с муравьями и как пытался сделать интерьер хоть чуточку уютнее. Там ведь кипела жизнь, их неспешная светлая жизнь. Как, наверное, и здесь.       Кто-то, возможно, очень любил эту светло-серую кружку с надписью на английском языке, из которой сейчас ничего не понимающий Дербин пил чай. А может быть, эту кружку кто-то берёг или кто-то кому-то дарил. Теперь же из неё пил человек, который ничего этого не знал. Да и никто уже не узнает.       У Миши в их Кукушнике тоже были любимые и ценные вещи. А теперь у него снова остались только воспоминания.       «…Женя стал моей попыткой зажить заново, моей попыткой отпустить прошлое и забыть ужасные чувства, моей попыткой на счастливую жизнь. Женя… не хочу сравнивать его с кем-то, тем более с Шастуном. Женя относился ко мне трепетно, он меня берёг и, кажется, любил. Даже мой родной брат так ко мне не относился, что уж говорить о Шастуне.       Я благодарен за два с половиной года нашей жизни в том маленьком мирке. Жаль, что этого уже не вернуть. Жаль, что всё вышло так глупо, и жаль, я не смог ответить тебе тем же…»       Миша дописал последние слова и застыл. Больше ничего в голову не шло, словно мысли кончились вместе с эмоциями. Внутри осталась только пустота.       Миша спрятал свеженаписанный листок в записную книжку, перетянул её резинкой и, прижав к груди, посмотрел на Шастуна, который всё ещё сидел за столом и смотрел в карту. Что именно он там разглядывал, было известно только ему самому.       

***

      Обширный участок на карте был заштрихован синим карандашом, а поверх жирно и печатными буквами написано: «Нужна лодка!». Как раз рядом с этой зоной находился последний перевалочный пункт Пернатых, где Шастун с попутчиками остановились на ночь.       Солнце только начало подниматься из-за горизонта, но все уже проснулись и неторопливо собирались в путь. Чайник недавно вскипел, и Викентий заварил им всем в кружки что-то, отдалённо похожее на чай. Миша окопался в своей записной книжке, а Антон застучал простым карандашом по карте и принялся гипнотизировать взглядом надпись.       Обходить пешком затопленный участок – не вариант. Они потеряют слишком много дней, да и проверенных мест для ночёвок не осталось. Им нужно было переплыть эту зону, отыскать себе укромное место на ночь, а там до косы было рукой подать. Уже за косой их ждало поселение «Чайка». По сути, разлившийся Днепр был крайним препятствием перед финишной прямой.       Но где им взять лодку?       Шастун хлебнул горячей жижи и вспомнил, что не внёс отметку в журнал явок. Он рывком встал, в два больших шага подошёл к входной двери, где висел металлический почтовый ящик. Там лежал лишь «журнал» – на деле помятая тетрадка, никакой почты не было. Антон вернулся за стол и пролистал журнал, чтобы найти последнюю запись. Вдруг оттуда вылетел листок, явно вырванный из него. Подняв его с пола, Шастун прочитал текст:       

«Нужна лодка? Спросите у деда Мазая.»

      Ниже были и координаты. Антон тут же нашёл их на карте и понял, что это совсем недалеко. Невольно вспомнилась детская сказка, но, может, правда у деда найдётся лишняя лодка.       — Вы готовы? — спросил Шастун, заканчивая записывать в журнал данные.       — Да, — послышался негромкий голос Дербина.       Антон поднял глаза на него, а потом кинул взгляд на притихшего Мишу, который сидел на своём спальном месте и прижимал записную книжку к груди. Шастун не решился у него что-то спрашивать, быстро закончил с журналом и ловко сложил карту, чтобы убрать её в рюкзак.       — Ну, раз готовы, то давайте выдвигаться, — проговорил Антон, неотрывно глядя на бывшего Кукушонка.       Миша замедленно кивнул, а потом словно скинул с себя мысли и быстрее зашевелился. Запихнул записную книжку в свой рюкзак и стал обуваться, точнее, бороться с упрямыми шнурками.       Через пару минут они были готовы выдвигаться в путь.       Улица встретила их прохладой. Небо было светлое, редкие перистые облака виднелись над горизонтом, а солнце уже полностью поднялось и ослепило им глаза. К сожалению, солнечные лучи тепла не принесли, только яркий свет. Но это было лучше, чем серое небо и вечный дождь. В целом, погоду можно было назвать приятной, если бы не холодный ветер, что стремился проникнуть под одежду и заморозить до костей.       Шастун застегнул свою кожаную куртку до конца и поднял ворот, чтобы хоть как-то уберечь шею. Хотя это не очень помогло, но выхода не было. Антон повёл свою маленькую группку в известном только ему направлении. И, на удивление, сегодня они шагали в тишине. Наверное, виной тому был ветер.       Спустя полтора часа они дошли до затопленной деревни. Остановившись у самой воды, Шастун попытался прикинуть глубину. Возможно, здесь она была не больше двадцати сантиметров, но дальше точно увеличивалась. Пройти было невозможно.       — И что дальше? — вяло спросил Миша за его плечом. — У нас же нет лодки или хотя бы резиновых сапог.       — Нам нужен дед Мазай, — спокойно ответил Антон, а потом резко обернулся и добавил: — Не спрашивайте, я сам мало, что знаю.       — Ладно, — равнодушно пожал плечами Миша.       — Пошлите, — махнул рукой Шастун и повёл их вправо.       Обойдя по кругу затопленную деревню, они вышли к крайнему дому, которому посчастливилось остаться уцелевшим наполовину. Калитки не было, только покосившийся забор, что никак не мешал зайти на участок. Деревянное крыльцо не внушало доверие, но даже не вздрогнуло, когда Антон первый взошёл на него.       На одном заколоченном окне было импульсивно выцарапано: «УБИРАЙТЕСЬ», а на соседнем окне красовались уже более многословное: «УБИРАЙТЕСЬ ОТСЮДА». Шастун, глядя на это, лишь слегка хмыкнул, а потом сильно постучал в дверь кулаком. В ответ была тишина. Он забарабанил снова, но теперь ещё и ногой. В этот раз дверь открылась, пусть и всего на десять сантиментов. В щели появились ствол ружья и недовольное лицо старика с абсолютно седой головой и бородой.       — Вы что, не умеете читать?! — хрипло закричал дед.       — Нет, мы грамоте не обучены, — ответил Антон и хищно улыбнулся, оголяя зубы.       — Оно и видно, — тут же прохрипел дед, а потом снова закричал: — Убирайтесь отсюда!       Старик попытался захлопнуть дверь, но Шастун это сделать не позволил: подставил ногу в щель и схватился рукой. Пока дед не разразился новой тирадой, Антон заговорил первый:       — Вы же дед Мазай? Люди говорят, что у вас есть лодка. Нам она нужна и прямо сейчас.       — Эту хуёвую кличку дали мне такие же уёбки, как ты! — криком ответил дед. — У меня есть лодка, но хуй вам за щеку, а не лодка!       — У меня есть отличные сигареты и военные консервы. Предлагаю обмен, — спокойно сказал Шастун.       — Ты что, тупой?! Я уже ответил! Убирайтесь отсюда или я выстрелю тебе в лицо! — разразился ядом дед, а потом попытался снова закрыть дверь, только безуспешно.       — Мне нужна лодка, — уже сквозь зубы проговорил Антон. — И без неё я не уйду. Так что лучше нам договориться, иначе стрелять буду я.       — Конченный уебок, — пробубнил себе под нос дед, а потом недовольно проговорил: — Лодку не дам, она последняя, но могу переправить на ту сторону.       — Приемлемо, — кивнул Шастун. — Что взамен?       — Все сигареты и припасы, что есть!       — Ладно, — снова кивнул Шастун и отпустил дверь.       Дед тут же захлопнул её перед ним, но уже через минуту открыл полностью. Старик оказался невысокого роста. Рыбацкий плащ и сапоги, переходящие в штаны, смотрелись комично, но, чёрт побери, он был практичней всех их.       Антон выгрузил на стол перед ним целую пачку сигарет, две банки тушёнки, две банки каши и ещё пачку сухарей. Последние их припасы. Не осталось даже того, что дал им Толян в Воронеже. Часть они выменяли в Белгороде на свежее мясо и хлеб, но это уже было съедено. Чем они будут питаться дальше, Шастун решил подумать потом.       В доказательство, что у них больше ничего нет, Антон открыл перед дедом рюкзак. Тот недоверчиво заглянул внутрь и слегка кивнул. Только потом старик повёл их в ту часть дома, которая была затопленная. В той комнате была большая дырка в стене, а мутная вода плескалась на уже сгнившем деревянном полу. Там и оказалась заветная деревянная лодка с вёслами.       Старик жестом велел садиться, придержал им лодку, только потом отвязал её от шкафа и забрался сам. Всем пришлось наклониться, чтобы лодка выплыла через дырку. Итак, начался их водный путь.       Дед Мазай стоял и грёб вперёд, а они, как зайцы, сидели и молчали. Всё ещё дул холодный ветер, квакали лягушки и даже плескалась рыба. Одна затопленная деревня сменялась другой.       Шастун кидал взгляды на дома, деревья, машины и прочие следы цивилизации, которые захватила непокорённая стихия. Викентий тоже с любопытством смотрел на всё вокруг, а вот Миша больше наблюдал за водой, смотрел прямо вниз и касался кончиками пальцев, пуская маленькие волны.       Прикинув мысленно, что в такой спокойной тишине и в окружении воды они проведут не один час, Антон окончательно расслабился и обмяк на месте. Вдруг ему вспомнился аудио-дневник, который он когда-то вёл. Записывать мысли на диктофон было забавно. Жаль, сейчас Шастун уже этого не делал, хотелось бы снова поразмышлять вслух.       Так всё складывалось неплохо. Пока. Они плыли на лодке, а не обходили затопленный участок пешком, и пусть их Мазай не такой добрый. А вот, что дальше, будет видно позже. Сейчас главное — доплыть.