Феникс.

– Джин, подойти сюда, – интонация, с которой говорил Минхо, не предвещала ничего иного кроме очередного отчитывания. Хван мигом выключил телефон и спешно и одновременно подавленно прошагал на кухню. Ли стоял напротив заварного чайника с кружкой в руках, что сжимали её чересчур сильно. – Да? – выглянул из-за двери Хенджин. – Ты заварил красный чай? – юноша кивнул, но так как Хо сосредоточено испепелял посуду взором, то не увидел и желваки на его скулах зашевелились, точно черви, – Сто раз говорил, что я предпочитаю чёрный. Совсем не считаешься с моими прихотями? Джин съёжился от взгляда друга, что теперь пытался сжечь его. На улице сверкнула молния. – Думал, что… – Думал? Джинни, тебе давно пора понять, что ты откровенно не умеешь этого делать, – нахмурился Ли и сделал шаг в сторону собеседника, отставив кружку на столешницу. Хван отступил, ощущая каждой клеткой тела опасный разряд электричества, что исходил от Минхо. – Всякий раз, когда ты пытаешься включить свой атрофированный мозг, случается что-либо непоправимое, – наседал Хо, и белки его глаз с каждым словом принимали бешено-розовый оттенок, – Если бы я не заметил? Если бы выпил? Джинни, малыш мой, а у меня аллергия: горло опухает в считанные секунды и дышать становится нечем. Я бы умер по твоей вине. Настолько не желаешь делить со мной свою жизнь, что решил сыграть в чёрного вдовца? Пространство позади закончилось – Хенджин ударился лопатками и затылком о стену, точно попал в огромную мышеловку. В этот раз он не успел заметить молнию, только расслышал гром, что разрезал воздух совсем рядом. Слова хлыстанули по старым шрамам, заново рассекая кожу и ломая кости. Из-за него опять чуть не лишился жизни человек. Джин слышал стенания совести и видел её кровавые слёзы, а губами шевелил, пытаясь произнести пресловутое "прости". Пальцы Ли прикасаются к скулам, обводят их и жёстко фиксируют голову, а глаза лихорадочно скачут по телу. – Ты настолько невинен в своём искреннем горе… – взбудоражено шепчет Минхо, впечатывая Хвана в выгоревшие на солнце обои, – Каждый раз крыша едет от этого завораживающего зрелища… Джинни, мальчик мой, – пытается поцеловать, а Хенджин уворачивается, отталкивает от себя возбуждённое тело. – Не надо. Хо, не надо, пожалуйста, – будто во сне пребывая, твердит Хван, а тот словно и не слышит. Он лишь увеличивает напор: сжимая яростно уже запястья Джина, кусая его губы до металлического привкуса, вжимая в себя сильнее. Сопротивление только раззадоривает его, и выбраться из захвата с каждым мгновением становится невозможно. А в следующую секунду кажется, что в предыдущую ещё можно было спастись, что именно сейчас надежда гаснет. Метания садятся в поезд и несутся без тормозов по кольцевой дороге: онемение, сопряжённое с покалыванием затёкших над головой рук, мольбы, бессвязные и глупые, трепыхания, жалкие, как у раненой птицы, что попала в пасть хищника. Хенджин извивается ужом на сковороде, и Ли наконец отстаёт. Взлохмаченный, с больным взглядом, красными губами и выступившей испариной он словно выбрался из-под земли. Стоит Минхо закрыться в ванной комнате, Хван срывается с места – сбежать, спрятаться, чтобы он никогда не нашёл, чтобы такого никогда не повторилось, чтобы зудящее желание вместо мочалки использовать пемзу или наждачку испарилось. Гроза разбушевалась не вчера, как заверяли в один голос синоптики, а сегодня: порывистый, сильный ветер, гоняющий мусор и пакеты, ливень стеной, то и дело мерцающие молнии и оглушающий гром. Хенджин будто кубарём катится с горы от нависшего палача, ему не страшны ни переломы, ни ушибы, ни вывихи – с ними ещё можно прожить. Поскальзывается – промокший, грязный, с растянутой лодыжкой не останавливается. Злополучный район дышит в спину хуже костлявой, подгоняя, и Хенджин перебирает ногами по разбитому асфальту, по убитым ступенькам, обходит стороной пьяную компанию и наконец оказывается на остановке. Одинокий автобус, наверняка последний на сегодня, покачиваясь, везёт по знакомому маршруту: до университета. Телефон остался одиноко лежать в спальне Ли – он без возможности связаться с кем-либо. "Куда теперь?" – ноет вопрос, а его торопится успокоить единственный ответ. Часы на табло клянутся, что Кристофер не думал заканчивать работать, несмотря на пятницу – Джин едет к нему в офис, уповая, что в подобном неприемлемом виде его пропустят. *** – Извините, но Вы не сотрудник и пропустить мы Вас не можем. Тем более, в таком виде. – Тогда можете хотя бы передать сообщение? Пожалуйста, это очень важно, – Хенджин выглядел столь отчаянно, что охранник согласился и неразборчиво прошипел в рацию слова Хвана. – Идёт запись. Как освободятся, ему доложат. А кем, извиняюсь, Вы приходитесь Бан Чану? – Эм, дальний родственник, – растерялся Джин и вмиг ретировался. Забился в дальний угол, обхватил плечи, безнадёжно оглядел одежду, пропитанную грязью и кадрами о недавних событиях. Захочет ли Кристофер протягивать ему руку после того, как он пробил брешь в их отношениях? В памяти некстати проявился голос мамы: "Слова – наш единственный источник магии". Если он признается Чану, если скажет правду, если… Шипя от боли, размял повреждённую конечность и отёр засыхающую на губах кровь. Запись шла кряду уже восемь часов, а то и больше, Крис перестал различать, когда исполнители попадали в ноты, когда лажали, а когда выдавали результат, приближённый к идеальному. Почему, спрашивается, приклеил себя к офисному стулу в пятницу? Дома царит грёбаная тишь перед бурей процветающих сорняком чувств. На тонкий стебель прикрепились вина, одиночество, собственная никчёмность, уныние и любовь к Джину. "Я не смог", – единственное, что задорно приветствует его каждое утро и укладывает спать каждую ночь. "Не смог сберечь его от кошмаров. Не смог дать любви, в которой он нуждался. Не смог показать ему, насколько он важен для меня. Отпустил на произвол судьбы, хотя должен был сказать "останься"". Сердце зашлось бешеным скачем, когда охранник доложил о молодом человеке, дожидающимся его в вестибюле. Группа выдохнула, когда голос Чана прогремел в комнате записи: – На эту неделю всё. Парни, хорошенько отдохните, – ребята забирают вещи, разделяются по парам и отправляются к машинам, что отвезут их к общежитию. Чан выключает аппаратуру, надевает кепку и замечает, что пальцы трясутся. "Что ему понадобилось? Соскучился? Просто хочет увидеться? Случилось что-то?" На белой футболке застывшие пятна от коричневой воды, глаза опущены в пол, кожа светло-серая, пальцы пытаются сломать друг друга, на запястьях синяки, пока слабые. Всё равно красив, всё равно сжимается что-то в груди, всё равно Кристофер начинает себя чувствовать подростком, впервые увидевшим фотографию с обнажённым человеком. – Привет, – голос звучит как обычно. Браво, Кристофер, ты отлично себя контролируешь. Джин поднимает голову. Иисусе. Горло сдавливает спазмом – последний раз Крис видел такой безжизненный взгляд, когда Хван провёл в больнице несколько дней. Хенджин делает шаг навстречу. Медленно, будто наступая на горло невидимому препятствию, и хромая. Чан со свистом втягивает воздух. Джин не может говорить, а пальцы живут отдельной жизнью, Чан позволяет себе накрыть их своей ладонью – кожа мокрая и холодная, отчего простреливает мурашками по шее. Хенджин кажется вялым и вот-вот распластается на полу. "Прибить Минхо", – виснет в голове. Ведь, если это не Ли, то тогда почему Джин приполз к нему? – Сможешь дойти до машины самостоятельно? – тихо спрашивает Кристофер. Хван кивает. В салоне автомобиля Джин отводит взгляд, облизывает белёсые губы, как будто дышит через раз. – Как… Как день? – прочистив горло, осмеливается наконец начать беседу Хенджин, когда они покидают парковку офиса и выдвигаются по направлению к дому. – Почти дописали альбом для новой группы. Ты, наверное, слышал, талантливые новички, которые стажировались более шести лет… – к чему бессмысленные диалоги, когда у Джина стекло в глазах? Крису на физическом уровне дискомфортно смотреть на то, как Хенджин осколки самостоятельно пытается достать, но делая лишь хуже: стекло врезается в глазное яблоко глубже, выдавливая наружу багряные реки. – К ним, кажется, приставили лучших специалистов… – вновь заламывая пальцы, произнёс Джин, – Ты… ты на самом деле заслужил работы в сильном коллективе… – Действительно так считаешь? – улыбнулся той частью лица, которую Хван не видит. – Я слушал все твои альбомы, видел, как ты над ними работал ночами и днями напролёт. И последний очень отличается от них… Он такой живой… – Спасибо. Хенджин замолкает до конца дороги, и Крис не давит вопросами, не спешит выяснить причину, по которой он сорвался в ночь к нему на работу, не предупредив, просто ждёт, пока Хван сам поднимет эту тему. Хотя язык так и зудит ляпнуть что-нибудь, о чём он пожалеет. – Прости. Я не должен был уходить, – когда Чан глушит двигатель автомобиля, оживает Джин, – Ты… Не заслужил к себе такого мерзкого отношения… Я поступил отвратительно и пойму, если ты не захочешь… В общем, не захочешь видеть меня, – почти незаметно отодвинулся к двери и вжался в сидение. Почему он стал его бояться? Кристофер долго думал, прежде чем ответить. – Тебе хотелось попробовать сменить обстановку. Возможно, тебе надо было побыть одному, в смысле без меня, чтобы разобраться в себе. Тебе девятнадцать, и это самый возраст, чтобы совершать ошибки и учиться на них. И я расстроен только из-за того, что мы потеряли контакт на какое-то время. – Ты… не злишься? – Нет. Тебя подвезти? Я на автомате приехал к нам. – На самом деле, мы немного повздорили с Хо, – уклончиво ответил Джин и закусил губу. Чан вообразил, как делает это он сам, однако фантазии не было дано разбушеваться: – И он выгнал тебя на улицу в грозу? У него с головой всё в порядке? – "Болван, очевидно, что он с ней не дружит, раз оставил на Хенджине столько отметин". – Я сам ушёл, он не… Не выгонял. Честно. *** – Твою одежду не мешало бы постирать, если ты планируешь завтра выйти на улицу. Погоди минуту, я посмотрю, что можно тебе дать из своей, – конечно, ему можно отдать всю свою одежду, потому что она сидит на нём безумно сексуально. Оставил Джина в ванной сидящим на стиральной машинке накладывать эластичный бинт на растянутые мышцы. Не заглядывая передал футболку. Через несколько минут постучал в дверь, обеспокоенный тишиной. Ничего. Нажал на ручку – Хван так же глядел на кафельную плитку под ногами, одетый в его вещь. "Пошло всё к чёрту", – Чан приблизился к Хенджину, встал напротив, вмешиваясь в монотонное занятие и личное пространство. В голове так и гудит "весь мир не нужен, кроме тебя". Но так нельзя, потому что у них разница в возрасте, потому что Джин – сын, о котором он обещал присмотреть, погибшего сводного брата, случись что. "Что" случилось. И был бы рад его отец, узнай, как Кристофер думает о Хенджине, как на самом деле желает о нём заботиться? – Хенни, с тобой что-то нет так. – Да. Не скрывает, и на том хорошо. – Расскажи, я выслушаю и помогу, – шагает вперёд, оказываясь в жалких миллиметрах от ног Джина. – Ты, – поднимает искрящие слезами глаза, – Мне… Без тебя очень плохо. Я не могу есть, спать, учиться. Не могу ничего, – перед Крисом – человеком, что пил десяток лет по капле воды в день, поставили кувшин, полный медовухи. Наказали не трогать, не уничтожать сладкий напиток. Капли вскоре перестали утолять жажду. Трогать кувшин нельзя. Однако до ломоты в костях он желает притронуться к заветному хрусталю, прикоснуться всего на секунду губами к нему и испить негу, – Ты… Для меня нечто большее, чем опекун. Наверное, уже лет двенадцать или даже с того момента, как я себя помню, – замолчал на несколько времени, – Это плохие чувства, и я пытаюсь от них избавиться, но не получается. Выходит только хуже. Светлая радость распирает лёгкие – нечем дышать. У них могло бы сложиться отличное будущее, если бы не общественное мнение. А может, плевать на него? Кристофер обнимает Джина, крепко, потому что желал этого нескончаемо долго, наслаждаясь запахом, потому что не слышал его целую вечность, отдавая любовь, потому что это единственное, что он хочет в этой жизни. И это единственное, что он не может себе позволить. Летит в волчью яму, глядя в зрачки Джина, и вот-вот переломает себе позвоночник, ибо Хван обнимает в ответ. "Руки, Чан, руки", – чтобы не скользить ими по телу его, опускает кулаки по обе стороны от ног Джина. Сам уже между ними – когда успел? Упирается лбом о его лоб, прикрывает веки. Столь интимной и яркой близости у него не было никогда. Даже первая любовь, детская, радужная, не сравнится с нынешними чувствами. Наотмашь по лицу бьёт, что для Хенджина он такой же первый, а значит, временный, тогда как для Чана это осознанное, не намеревающееся заканчиваться чувство. – Хенни, нам не следует, – шепчет, теряя контроль над собой от того, как Хван проводит пальцами по шее, к макушке, как тонут его пальцы в волосах. Ещё чуть-чуть и Кристофер будет готов умолять Джина остановиться. "Всего лишь провёл пальцами по твоей коже, что же случится, когда он тебя поцелует?" Одёргивает себя от шальной мысли. – Ты устал, да? Пойдём спать, – как ни в чём ни бывало, Хван высказывает из кольца рук и идёт в спальню Криса. Бан смотрит на изящные ноги, очертания соблазнительных ягодиц, скрытых бельём и футболкой, на ровную спину, идеальные плечи и руки. Синяки. На них отвратительные синяки. Заблудившись в мыслях, он не замечает, как Джин забирается в его кровать, как сам укладывается под лёгкое одеяло, как Хван засыпает. Большую часть ночи не спит, проклиная себя за непредусмотрительность. С другой стороны, откуда бы он узнал о подобном поведении Минхо? На людях же он не станет избивать Хенджина.