Глава 2. Омега
16 апреля 2023 г., 21:56
Хотелось рыдать навзрыд. Или кричать, пытаясь силой голоса разорвать в клочья связки. Или разбить чье-то лицо голыми руками, с любопытством наблюдая за расплескивающейся и пачкающей руки кровью. Или так хотелось разбить свое, с облегчением несколько раз впечатавшись головой в стену. Один раз с разбегу, а потом, теряя сознание и остатки мозгов, лишь лениво ударяться, в надежде, что когда его найдут, это будет похоже на арт объект, а не банальное место происшествия. Юнги глубже засунул руки в карманы брюк, поджав плечи, которые как будто обсыпало снегом, затем резко опалив кусающимися и впивающимися в кожу иголками. С каждой минутой… С каждой ебаной минутой это становилось невыносимее, и он не надеялся быстрее добраться до дома, потому что дома была коробка, а здесь — хоть какое-то подобие свободы, хотя бы над головой.
Он ненавидел себя. И пытался пожалеть. Даже если это его последний шанс, он в любом случае был, и пока Юнги за него держался двумя руками. Как держаться двумя руками за деревянную доску, которая, будто издеваясь, нарочно впивается гадкими занозами в твои потные от отчаяния ладони, чтобы ты случайно или нарочно ее не выронил. Как держался сегодня из последних сил за подоконник, после того, как не смог сесть за инструмент, за который отвалил кучу денег и набрал неприятностей. Не смог сесть. Его единственная отдушина, которая не смогла сработать как надо. Потому что его раздирало изнутри. Никакая физическая боль не могла сравниться с тем, что он… думал? Разные, диаметрально противоположные мысли, которые пытались друг друга переорать, доказав сознанию свою целесообразность. Ебаные эмоции, которые швыряли его от лютой ненависти до сердобольной жалости так часто и так задорно, что в какой-то момент Юнги перестал себя осознавать. Когда сидел за роялем, позволяя пальцам делать то, что они умели (а для этого не нужно было соображать — только хотеть отвлечь себя и других, посчитав этот момент достойным того, чтобы противостоять действию препарата и своего последнего шанса). Как будто ты только наблюдаешь со стороны, и при этом испытываешь не поддающуюся объяснению ненависть. Ненависть, которую нужно довести до рукоприкладства. Нужно. Это ключевое.
Юнги споткнулся, зачем-то забыв, как высоко нужно поднять ногу, чтобы оказаться на следующей ступеньке, а потом испачкал ладони и подбородок, не успев сориентироваться. Он не мог. Мог только сесть, пытаясь засунуть голову между коленей, посильнее их сжав. Зачем-то попытался вспомнить лицо того, кто его караулил у ресторана. Коллекторы? Удивительно, но единственное, по поводу чего мог соображать теперь его мозг — безвыходность сложившегося положения, и это удручало еще больше. И здесь, как будто зло издеваясь над ним, болезненно и агрессивно ухмыляющееся сознание, которому он больше не мог верить, подкинуло ему… гранату. И остатки чего-то, за что можно было ухватиться, прежде чем ты совершенно потеряешь над собой контроль, разорвало в клочья. Он ударил Онву. Хуже могло быть только ударить отца, потому что Онва была… Она просто была, потому что больше у Юнги никого не было. Совершенно один, обреченный существовать, а не жить, обреченный постоянно находиться с краю, наблюдая со стороны, несмотря на все свои таланты. Безысходность. Тупая, темная, затянутая непроглядным едким дымом и звучащая царапающими извилины минорными созвучиями. Ключом по стеклу. Хотелось закрыть уши, но это была его жизнь.
Хуже не будет, правда? Самый страшный момент, когда отчаяние достигает определенного предела, кровь бьется только в голове, вздуваясь под кожей и угрожая разорвать вены. Хуже не будет. Юнги, как будто, наконец, смог найти облегчение, поднялся и спокойно, даже расправив плечи, подошел к своей двери и достал ключи. Ему не нужно было быть в себе, чтобы проделать этот путь. Он был заучен до дыр. И почему-то Юнги, оказавшись в крошечной прихожей, тут же уселся на пол. Как будто его тело сопротивлялось тому решению, которое готовилось принять сознание. Не его. Ему его подсунули, вместе с надеждами и таблетками, которые сделали из него монстра. Он ударил… Не мог это забыть, несмотря на то, что прошла без малого неделя. Как будто это было самое яркое воспоминание его жизни. И как будто желая вспомнить это движение, Юнги резко поднял сжатую в кулак руку и опустил на бедро. Еще раз. Сильнее, чувствуя, как тупая боль с каждым ударом отдавалась всё глубже в костях. Это поможет? Хуже не будет. Ничего не может быть хуже того, что есть теперь. Даже смерть. А если посудить… Смерть — это конец. А конец мучению — это ведь благо, правильно? То, что заканчивает мучение, автоматически становится спасением. Значит, у Юнги был шанс.
Но Онва… Нужно извиниться. В который раз?.. Потому что она не заслужила, в отличие от него.
5 лет назад
Юнги не мог к этому привыкнуть. Точнее, он научился не принимать близко к сердцу (очень хотел в это верить), но никак не мог смириться с тем, что такое вообще могло прийти в голову нормальному, более или менее состоятельному интеллектуально человеку. В школе было проще. Он никогда не был популярным парнем, но тем не менее у него были друзья, с которыми он играл музыку, единомышленники, которые находили ее стоящей того, чтобы подпустить к барабанным перепонкам… Здесь всё было по-другому. В школе дети не ориентируются на запахи, обосновывая предпочтения в общении чем-то, отделенным от инстинктов. Кто-то созревает раньше, кто-то позже, поэтому это не становится лакмусовой бумажкой — дети полагаются на впечатление, а не запах. И поэтому у Юнги не было проблем. В школе он почти не отличался от них. И совсем другое дело, когда тебе уже исполнилось восемнадцать, а ты до сих пор не научился пахнуть. Он не имел запаха. Возможно, это была какая-то врожденная дисфункция, но Юнги уверили в том, что он омега, при этом успокоив по поводу того, что запах придет позже. Но он не приходил, и из умных книг Юнги узнал, что это не было нормой. Что все, и альфы, и омеги, начинали пахнуть до законного совершеннолетия. У него была патология. Отец пытался его водить по врачам, но это в большинстве своем было слишком дорогостоящим мероприятием, поэтому они ограничивались…ммм… поддержанием текущего состояния? Юнги чувствовал себя хорошо, а его отец, который был омегой и работал стоматологом, и так оплачивал его обучение и содержал его, чтобы требовать от него еще и лечения, при том, что жизни Юнги ничего не угрожало. Пока. С каждым новым годом выживать в университете становилось сложнее, особенно, когда очевидным стало то, что Юнги слишком ярко выделялся своими способностями, обладая красочно выраженным талантом, который был заметен не только преподавателям, с удовольствием открывающим перед ним дополнительные возможности для музыкального (композиторского) развития. Ему стали завидовать. По началу, пытались восхищаться, примазаться, просить помощи, при том, что Юнги никогда не воротил нос и не зазнавался; даже равняться, но чем шире становилась пропасть, тем сложнее… Тем очевиднее учеба превращалась в выживание. Юнги нельзя было назвать очень общительным парнем, но одно дело, когда ты не общаешься потому, что не хочешь, и совсем другое — когда тебя игнорируют. Игнорируют жестоко, не замечая в упор, путая с мебелью и открыто саботируя любую групповую активность, если преподаватели настаивали на его участии. Он превратился в белую ворону, и самым отягчающим обстоятельством было то, что он начал верить в свою… инвалидность. Его в глаза называли инвалидом, демонстративно принюхиваясь, а затем ядовито ухмыляясь. Юнги понимал, что болен. Но не разучился улыбаться, потому что знал, что в любом случае не был одинок. Не совсем одинок. Возможно, совсем не одинок. Но не в этот момент, когда староста их группы, проиграв Юнги очередное прослушивание для участия в городском музыкальном конкурсе, сначала убрал с лавки сумку Юнги, просто швырнув ее в сторону, а затем с нарочито громким «Кто опять оставил здесь мусор?», ловко и резко схватил Юнги за грудки, рывком стянув со скамейки, заставив больно удариться коленями о каменную плитку. Он больше ничего не стал делать, как будто ждал, когда Юнги поднимется. А Юнги никогда не обольщался, понимая, что однажды дойдет и до этого. Это не было удивлением. И это злило, заставляя забыть о чувстве самосохранения. Накипело. — Ты бы так по клавишам охуенно уверенно стучал, как теперь демонстрируешь свою умственную отсталость. — Юнги сделал глубокий вдох, затем резко выдохнув, поднявшись и повернувшись к старосте, заметив, что вокруг них начали собираться люди. — Кто-то что-то сказал? — Он сделал шаг к Юнги, смотря нарочно будто сквозь него. — Кто-то, кто совсем не переживает за свой остроумный ебальник. — Божечки, Джиху, ты даже игнор сыграть не можешь как следует. — Юнги зло умхыльнулся, на самом деле, готовый ко всему. — А я думал, что ты только на пианино играть не умеешь. — Да тебя просто жалеют! Потому что ты выродок. Недоносок. Ошибка природы. — В глазах альфы горела ненависть, которой Юнги не собирался поддаваться. Он сделал шаг назад, но Джиху грубо схватил его за грудки, притянув к себе. — Руки убрал, эй! Юнги дернул головой в сторону раздавшегося и хорошо знакомого ему голоса. Он ведь её сидел ждал, а она как всегда опаздывала. Улыбка сама прорезалась на его напряженном и бледном лице. Высокая, широкоплечая, с умопомрачительно длинными и стройными ногами, которые вызывали в каждом комплекс неполноценности, с каждым шагом показываясь из откровенного выреза длинной джинсовой юбки. Она была альфой, и Юнги никогда не видел таких идеальных. Не красивых, а именно идеальных. Как будто кто-то всё просчитал, прежде чем дать ей жизнь. Ким Онва. — Уйди отсюда. — Джиху огрызнулся, не собираясь отпускать омегу. — Я сказала, руки убрал. Она говорила совершенно спокойно, а затем резко схватила альфу за запястья, надавив и заставив разжать пальцы. — Сука! — Он собирался было наброситься на Онву, но в последний момент остановил шаг, пока девушка вытянула руку, оттесняя от этого противостояния Юнги. Альфы. Юнги не чувствовал запах, но буквально видел повиснувшее в воздухе между ними напряжение, которое теперь выражалось в застывших лицах и положениях тел. Онва напряглась, расправив плечи, затем сцепив на груди руки. Перенесла вес на одну ногу, как будто приняв соблазнительную позу, выставив из джинсового разреза острое колено и упругое бедро, но что-то подсказывало завороженному Юнги, что причина была в другом. — Что, выродок, нашел себе защитницу? — Альфа не торопился отступать, теперь пытаясь пробурить в Онве дырку, но его взгляд все же нервно соскальзывал к Юнги, как будто он теперь надеялся, что омега остановит альфу, которая закрывала его собой и готовилась не только защищать, но и нападать. — Мин вполне может постоять за себя сам — у него яйца покрепче твоих. — Девушка зло улыбнулась, и теперь ее пухлые губы не очаровывали, а угрожали. В них не осталось чувственности, как и в обычно теплом и игривом взгляде. Она угрожала. И что было важнее — стоящий перед ней альфа ее на самом деле опасался. — Тогда зачем влезла? — Он басил, и теперь принял ту же позу, что Онва, как будто пытаясь продемонстрировать накачанные руки и увитые вспухшими от злости венами предплечья, чтобы напугать или по крайней мере предупредить, что лучше не лезть на рожон. — Терпеть не могу, когда то, что мне дорого, хватают грязными руками. — Она чеканила слова, на последнем чуть опустив подбородок, поджав губы и нахмурившись. — А господин Мин на самом деле дорогой, потому что за него легко можно отдать с десяток таких, как ты. Последнее прозвучало особенно ядовито, и Джиху скривился. Именно скривился. Наверное, это должна была быть гримаса ярости, но он больше походил на обиженного ребенка. — Если ты думаешь, что я не смогу тебя ударить, ты ошибаешься. Ты… — Альфа, а не женщина. Разумеется. — Онва неожиданно мягко улыбнулась, сделав шаг навстречу своему противнику, и Юнги напрягся. Он не боялся. Точнее, боялся, что ей будет больно, при этом не сомневаясь, что в итоге она победит. Потому что такие, как она рождались, чтобы побеждать во всем. И омега не мог этому не завидовать. — Если обращаться к биологии, я сука. Альфа-сука, у которой через несколько дней должна начаться течка. А знаешь, чем примечательно поведение сук в это время? — Она снисходительно улыбнулась, пока староста смотрел на нее со злостью и очевидной опаской. И Юнги заметил, что он стал вдыхать реже, как будто задерживая дыхание. — Они стелются под тех, кого сами выбрали, а всем остальным, которые не вовремя подворачиваются и начинают качать права, перегрызают глотки. Мы очень агрессивны в такие моменты. И я с легкостью, не задумываясь, выцарапаю тебе глаза, если ты сделаешь хотя бы одно лишнее движение. И да… Если ты думаешь, что я не смогу тебя ударить, ты ошибаешься. Ответа не было, но была напряженная пауза, и Юнги, оглядевшись, понял, что все, кто был вокруг, замерли, образовав рассеянный и нечеткий круг. Как будто теперь здесь была арена, на которой должно было происходить кровопролитное противостояние, не на жизнь, а на смерть. — Мы еще встретимся. Сука. — На последнее было сделано ударение, но в контексте того, что сказала Онва, это не было оскорблением. Угрозой. От самца. — Ага. — Онва вздохнула. — Если ты еще раз заденешь Мина, разумеется. И я сама тебя найду. Это было разгромное поражение, и Онва не стала дожидаться, когда поверженный соперник покинет поле боя. Элегантно присела, сложив у своих ног полы юбки, и начала собирать вещи, которые высыпались из сумки Юнги. — Я сам! — Он тут же опустился рядом, пока Онва явно раздраженно махнула рукой, затем поднявшись. — Меня это не унизит перед ним. — Она сказала это достаточно громко. — Я не считаю, что ты хуже меня, поэтому помочь тебе — это… — Она самодовольно улыбнулась. — Мое безупречное воспитание. Такое же безупречное, как мое лицо. Сказав это, альфа взяла Юнги за руку, которую завела себе за спину, побуждая омегу взять ее за талию. Она была на пол головы выше, поэтому Юнги было вполне удобно, пока Онва держала его плечи. — Мои spice girls по тебе соскучились — когда ты нам поиграешь, чтобы мы вдоволь поблеяли в разных регистрах перед финальным прослушиванием? Теперь ее голос звучал привычно мягко, но не без задорно подскакивающих интонаций, которые всегда заставляли Юнги улыбаться. — Могу завтра. У меня две пары, потом инструмент часа на полтора, и после я свободен. И… — Юнги замялся, чувствуя, что сердце внутри в один момент подскочило к горлу. Но он все-таки взял руку со своего плеча, подцепив сумку на локоть, и торопливо, будто боясь, что Онва заметит, потянул ее пальцы к своим губам, затем тут же вернув их на место, до этого всё же на мгновение сжав. У него случился сердечный приступ. — Я не шутила, Мин — я за тебя любого покусаю. И не потому, что я такая сердобольная — ты должен будешь мне песню, которая сделает меня знаменитой. Для тебя это раз плюнуть, а мне будет приятно. — Онва ухмыльнулась, а затем, когда они спустились по лестнице в главный холл, мягко губами прижалась к его виску. — Они злые, потому что ты лучше них. И папа сказал то же самое, когда я дала послушать ему твою музыку. Если все сложится, мы будем работать вместе — я петь, а ты для меня писать. Как тебе такой расклад? — Работа мечты. — Юнги почему-то с тоской улыбнулся. — Писать музыку для своей… подруги. — Лучшую музыку для лучшей подруги, иначе мне придется покусать тебя. — Девушка забавно клацнула зубами, затем очаровательно улыбнувшись. — Я угощаю! И подвезу тебя.* * *
Он убьет ее, когда она вернется! С особой жестокостью, потому что эта… вонючка знала, что так будет! Засранка! Джин всё же пытался избегать в своих мыслях более оскорбительных выражений, которыми бы он мог охарактеризовать свою сестру, при этом не забывая бороться с самим собой. Одной рукой, потому что другой он уже перебирал препараты в своем кабинете, напугав охрану. У Джина было плохое предчувствие, которое было основано не на интуиции, отнюдь, а на том, что он видел. Парню было плохо. Судя по тому, что успела рассказать Онва, он редко голос повышал, а если теперь дошел до рукоприкладства… Терял над собой контроль. Это был самый тревожный знак, который превращал тебя в опасность не только для других, но в первую очередь для себя. Обострение депрессивного состояния, которое обычно характеризуется длительным и глубоким упадком настроения и… нежеланием жить. Когда у тебя без препарата желания жить не так уж много, преднезак выдует его из тебя окончательно, после первой же пилюли. И самое страшное в этом всём было то, что ты даже не будешь осознавать, что делаешь. В момент, когда в тебе идет гормональная война, возможно, не на жизнь, но на здравый рассудок, сложно отдавать себе в чем-то отчет. Парень был в упадническом настроении, судя по этой отчаянной мере. И Джин прекрасно понимал, что в этом случае вероятность того, что оставшись один, он совершит непоправимое, была крайне высока. А он врач. Если бы он не знал, на нем бы не было никакой вины, но он увидел своими глазами. Блять. Пальцы не слушались, перебирая небольшие индивидуальные упаковки с ампулами, но лишь потому, что Джин теперь пытался быстро сообразить, что именно ему нужно, не забывая прикидывать возможные последствия для своего пациента. Самое верное средство — усыпить. Это насильственным образом замедлит все вредоносные процессы в организме, которые успел запустить препарат. При пробуждении будет мягко говоря… хуево, но это лучше, чем в принципе не проснуться. И ему нужен инъектор, потому что, скорее всего, омега не подставит для него ягодичную мышцу добровольно. И Джин задумался, остановив пальцы на металлической ручке одного из ящиков стеллажа. С инъектором сильное седативное попадет в кровь не так резко и дерзко, дав возможность хотя бы смириться с… А если не подействует? Бляяяяять… И в этот момент Джин стал ненавидеть сестру еще чуть больше, зная, что шаг в обратную сторону, от ненависти до любви он сделает не задумываясь и в любом случае. Нужно сильное снотворное, но такое, которое не добьет его и не отправит в мир иной. Сколько он весит?.. Около пятидесяти пяти килограмм? Цифра пришла в голову случайно, но вспомнив рост омеги и комплекцию, которая, к сожалению, была слишком сильно прикрыта костюмом, погрешность в расчете могла получиться не такой большой. Пятьдесят пять… Значит, хватит двух кубиков. И потратив минуту на то, чтобы удостовериться в правильности сделанного предположения, Джин открыл ящик, быстро достав оттуда нужную ампулу, затем вскрыв одноразовый инъектор, проверив колпачок на короткой тонкой игле. Шея. Самое удобное место. Джин уже собирался выходить, как его вдруг посетила гениальная мысль. Пока омега будет усыплен, он может взять у него кровь, которая расскажет ему, наверняка, намного больше, чем сам пациент, который завтра не начнет хотеть жить, но уже осознавая это. И пытаясь что-то сделать с головной болью и сухостью во рту. Он захочет пить, а не умереть, Джин был в этом уверен. Как и в том, и здесь он злорадно улыбнулся, прихватив из нужного ящика одноразовый пластиковый колпачок со стерильной иглой и пару стерильных колб, что Онва за всё заплатит. За срочный и очень подробный анализ крови на токсикологию, общий анализ крови, анализ на гормоны андрогинной группы, щитовидной железы… Онва за всё заплатит, раз она такая альтруистка. И вопрос здесь был не в том, что это было плохо — безвозмездно помогать людям. Вопрос был в том, что она изначально знала, что дело не ограничится Просто встретиться и поговорить. Хотя… Джин скис. С момента, когда она видела омегу, прошла минимум неделя. За это время, при неадекватном дозировании преднезака, можно было успеть докатиться до такого состояния. Состояния нестояния. Но Онва всё равно за всё заплатит. И вот на этой мысли, тщательно и оперативно быстро укомплектовав специальный рабочий кейс для выездов, Джин, извинившись перед охраной (а она, в связи с тем, что в клинике находились наркотические препараты, была крайне компетентной и в любой момент готовой к быстрому реагированию), поспешил к машине, на ходу проверяя адрес, который Онва ему любезно предоставила. Все написала, кроме имени. Что за сложная женщина… Дорога заняла двадцать семь минут, по прошествии которых Джин уже находился перед явно недавно достроенным жилым комплексом, сразу обнаружив нужный подъезд и то, что дверь была открыта. Как будто Джина уже здесь ждали, пока он ждал лифт, который никак не хотел уезжать с седьмого этажа. Чертов лифт… Что вообще он здесь делает? Как он докатился до того, чтобы, сломя голову, мчаться непонятно куда и непонятно к кому и лишь понятно, зачем. Возможно, в этом на самом деле был какой-то смысл, потому что неосознанно Джин зацепился мыслью за вероятность сделать не только доброе, но и достаточно выдающееся дело. Это ведь на самом деле был выдающийся случай. Выдающийся из обычной статистики, потому что чаще всего те, кто не имели от рождения и по достижению половозрелости запаха затем обращались сразу за заместительной гормонотерапией. Здесь же… Здесь же под нужным номером его ждала приоткрытая дверь, с торчащими в ней с внешней стороны ключами, которые Джин благоразумно вытащил, быстро спрятав в карман брюк. В квартире было тихо, и это очень настораживало, стремительно снижая позитивные ожидания по поводу этого внезапного визита. Опоздал? Джин вошел в квартиру, прикрыв за собой дверь, заметив, что она захлопывалась. Если омега ее не закрыл, значит, в этот момент был слишком погружен в свои мысли. Неадекватен. Да, это было более точное определение. — Есть кто живой? Идиотский вопрос, на который был один умный ответ — нет, но Джин стал прислушиваться усерднее, аккуратно поставив свой кейс на низкую тумбочку, над которой была простая, сколоченная из пары досок и украшенная массивными крючками вешалка. Тишина. — Ты кто такой? Для повестки и обстоятельств вопрос был задан слишком тихо, но когда Джин повернулся в сторону раздавшегося как будто осторожным шорохом голоса, всё стало понятно. Омега выглядел еще хуже, чем до этого, и его выдавали теперь бешено, буквально бешено блестящие глаза, под которыми уже прорисовались серые провалы, живописно сочетающиеся с болезненно бледной кожей. Можно было бы сравнить ее с жемчугом, но для этого нужно было быть извращенцем, видя, в каком состоянии был обладатель этой кожи. Джин смог себе представить, сколько теперь в его организме было кортизола и адреналина, которые теперь наверняка пытались справиться с действием преднезака. — Врач. Джин улыбался, сцепив перед собой руки, затем одну засунув в карман, чтобы проверить инъектор, который он предусмотрительно приготовил заранее. Всё, что ему нужно — временно обездвижить этого доходягу, а затем практически безболезненно погрузить в сон. Но доходяга смотрел на Джина невидящими глазами, стеклянными, которые отражали потолочную подсветку в прихожей. Главное, чтобы преднезак не успел нанести непоправимый вред его нервной системе, потому что если он поедет рассудком, запах ему будет не нужен. И именно на этой мысли уставившийся сквозь него тупой взгляд вдруг прояснился. — Что тебе надо? Вали отсюда! Наверное, он его вспомнил, и Джин, как врач, постоянно вынужденный оценивать риски и последствия, не успел порадоваться, когда на него совершилось вероломное нападение. И он почувствовал резкую боль в рефлекторно выставленном блоком предплечье, когда об него ударился тяжелый зонт-трость. Ударился с такой силой, что Джин чуть не высыпал из глаз искры, успев ухватиться за сложенный непромокаемый купол, дернув его на себя. Адреналин в его крови сработал так как надо, и в следующее мгновение Джин уже полностью вернул себе самообладание и адекватное оценивание происходящего, при этом припечатав омегу лицом в дверь. — Отъебись от меня! Кто ты такой?! Он рычал, а не кричал, пока Джин сильнее надавил предплечьем на его затылок, совершенно не заботясь о чужом лице. Альфа навалился на омегу всем телом, чтобы лишить его возможности совершить хоть какой-то маневр, при том, что омега стал отчаянно вырываться, пытаясь оттолкнуться от поверхности двери руками. — Сука! Джин сказал кое-что еще, себе под нос, сильнее прижавшись грудью к спине парня, чтобы схватить его за руки и завести их ему за спину. Омега только рычал что-то и натужно пыхтел, упираясь в дверь лбом, пока Джин попытался перевести оба его запястья в одну руку, не сводя глаз с открывшегося ему затылка. Блять, как будто он пытался полечить бешеную собаку или кота… Одно движение, и пальцы в кармане нащупали небольшой инъектор. Второе движение — он быстро сбил с иглы защитный колпачок. А вот потом всё было не как в кино, потому что омега смог высвободить свои руки, не видя, но на удачу воспользовавшись тем, что Джин теперь пытался всё рассчитать. Не рассчитал, и не успев ввести лекарство, неловко отшатнулся, когда омега развернулся к нему, целясь кулаком в живот. Не удалось, потому что даже в этой ситуации альфа был сильнее и проворнее. Джин перехватил резко выброшенную вперед руку, потянул к себе, а затем всадил иглу прямо в шею омеги, чуть ниже уха, надавив на маленький поршень. — Ни капли мимо. Он победно улыбался, пока омега, почувствовав неладное, начал вырываться, но с каждым мгновением движения становились всё медленнее. И медленнее… — Я не причиню тебе вреда — я на самом деле врач. — Джин, теперь не боясь нового нападения, взял омегу за плечи, побуждая смотреть на себя. — Тебе нужно дойти до… Голова омеги просто упала, пока он совершенно обмяк в руках альфы, начав оседать на пол. Это был сильный препарат, но Джин даже не надеялся, что он подействует так скоро, если учесть, сколько в крови его потенциального пациента гуляло теперь адреналина. Он был возбужден, а на возбужденную нервную систему седативные вещества логично действуют медленнее. Но не в этом случае, потому что омега почти сразу погрузился в глубокий сон, выскользнув из рук обескураженного доктора, ударившись коленями об пол, затем повалившись на бок. — Оставить тебя так? — Джин еще помнил эти удары, и поэтому ему не казалось это варварством — оставить больного, которого он насильно усыпил, досыпать в прихожей на полу. Но потом он вспомнил еще о своих планах по поводу крови и запрокинул голову, выпустив глубоко несчастный выдох. — Ну, конечно. Но я ведь могу дотащить тебя до дивана за волосы или за ногу, правда? Ты же не обидишься? Однако, альфа всё же решил быть великодушным, плюс, это был лишний повод убедиться, каким сильным и смелым он был. Сильным. И Джин наклонился, подсунув руки под плечи и под колени молодого человека, приготовившись к такому же, как он сам, сильному рывку. Но несовместимое с его физической подготовкой усилие не понадобилось, и Джин на самом деле удивился, насколько омега был легким. Он не должен был таким быть. Был ниже альфы почти на голову, но его рост всё равно дотягивался до метра семидесяти, а значит, в среднем, он должен был весить килограмм шестьдесят, если учесть, что был мужчиной и… Джин невольно задержался на бледном лице и его обкусанных в кровь губах, чуть спустив находящееся в его руках болезненно легкое тело, чтобы затылок этого спящего красавца опирался об удерживающую его руку. Омега выглядел… жалко. Так не должны выглядеть люди, у которых нет плохо совместимых с жизнью диагнозов. И тут альфа невольно ощутил злость, сжав зубы. Каким выродком нужно быть, чтобы назначить преднезак омеге с таким серьезным гормональным нарушением? Одно дело, когда это дерьмо пили престарелые альфы, стремящиеся доказать кому-то, что у них еще есть порох в пороховницах и тестостерон в яйцах — такие обычно до последнего не чувствовали никакого эффекта, кроме тахикардии и регулярных запоров. Но омега… Альфа больше не пытался понять мотивацию того, кто сподвиг парня на такое изощренное и вялотекущее самоубийство, вместо этого покинув прихожую. Он быстро оказался в гостиной и также быстро обнаружил небольшой диван, при этом успев оглядеться. Маленькая квартира, но чистая и аккуратная, без свалочных нагромождений и дешевых попыток создать видимость дорогого интерьера. Минимум мебели, но вся она при первом взгляде производила впечатление крепко сколоченной надежности. Диван, конечно, был маловат, но Джин, аккуратно положив омегу на подушки, задрал его ноги на подлокотник — хуже не будет. Затем вернулся в прихожую за своим кейсом. А после — в гостиную, подтянув к дивану низкий столик, который, скорее всего, шел к нему комплектом, судя по схожести деревянной отделки. Он вытянул безжизненно повисшую руку и опять задержал взгляд на омеге, но вместо того, чтобы жалеть, подумал о том, что сможет из этого извлечь. Извлечь из помощи ему, потому что он в ней нуждался, это было очевидно. Даже если обследование не выявит у него признаки кахексии, ему для начала понадобится реабилитация, а уже после… Джин усиленно думал, и его рука неосознанно потянулась к бледному лицу, зацепившись пальцами за распластавшуюся по чистому лбу темную челку. Омега теперь выглядел спокойным. Ладно, он скорее выглядел мертвым, и если бы не мерно, пусть и почти незаметно поднимающаяся и опускающаяся грудь, он бы таким считался, но это не мешало Джину решить, что это была злая ухмылка судьбы. Этот омега вполне мог позволить себе тщательно выбирать пару, судя по тому, как хорошо выглядел, смело отсеивая неподходящие варианты. Но при всём при этом, он выбора всё же был лишен. И даже если кто-то мог закрыть глаза на отсутствие запаха… Он вряд ли мог помочь зачать ребенка, потому что те же гормоны, что отвечают за запах и сексуальную привлекательность, активно участвуют в обеспечении сперматозоидам подвижности и генетической силы. Это похоже на то, что одной рукой тебя гладят, а другой — бьют. Лирика. И Джин, тряхнув головой, вытряхнул из нее все лишнее, затянув на тонкой руке жгут. Не стал ее рассматривать, сразу принявшись за добычу крови, про себя проговаривая всю необходимую процедуру сбора биоматериалов. Почти все сотрудничающие с его клиникой лаборатории работали круглосуточно, поэтому у него будет шанс к утру добыть результаты и сделать первые заключения относительно состояния его потенциального пациента. Ах да! Нужно будет позвонить Онве и сказать, что она должна отмазать своего омегу из-за прогула, потому что завтра на работе он точно не сможет появиться. А может и послезавтра. Чисто гипотетически и согласно имеющейся у Джина лицензии, он мог выдать ему больничный лист. И альфа подумает об этом потом, а пока… Он тщательно запаковал наполненные пластиковые колбы, прежде чем выйти из квартиры, оставив себе ключи от нее и закрыв дверь с другой стороны. Потому что они обязаны вновь встретиться.* * *
Юнги пришел в сознание, но отказывался открывать глаза, лишь ощутив, как успевший непонятно когда наполниться мочевой пузырь настойчиво звал его опорожниться. Но это было полбеды. Юнги мало что помнил из того, что было накануне, но судя по его состоянию, он успел приговорить в одиночку пару бутылок виски, которые, наверное, и просились теперь настойчиво наружу. Во рту было сухо как в пустыне — возможно, он закусывал виски песком. В голове как будто был огромный, отлитый из его страданий колокол, который, качаясь из стороны в сторону, выбивал из его черепной коробки что-то заунывное. Возможно, он умер. События последней недели были настолько размытыми и травмирующими, что Юнги теперь не собирался их анализировать. Он чувствовал впервые что-то похожее на умиротворение, и это уже было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Омега открыл глаза, затем сразу их зажмурив, когда солнечный свет слишком резко осветил его всего изнутри, прорезав мозги острой болью. Разорвав мозги. Оооох… Он точно не умер, если теперь мучения продолжались. — Доброе утро, господин Мин. Юнги открыл один глаз, всё еще пытаясь убедить себя в том, что у него на самом деле было сильное похмелье, а не собеседование на место мученика в ад. А что если теперь перед ним сидел сам дьявол?.. Мысль не казалась глупой и несуразной, и один глаз Юнги, пытаясь получше вглядеться, зацепившись за носок светло-коричнего ботинка, начал подниматься по длинной, закинутой на колено ноге в светло-бежевых брюках. Он уже видел такую позу и такие ноги. — Вы кто? Я смутно помню, но… не помню. — Юнги перевернулся на спину, отчаявшись добраться взглядом до лица, когда ощутил прошившую его виски насквозь боль, стоило только глазам подняться чуть выше. — Мы пили вместе? У него было ощущение, что память как будто специально прятала от его сознания какие-то мысли и воспоминания, чтобы не травмировать и без того не слишком стабильную теперь нервную систему. Перепады настроения. И Юнги тут же вскочил, вспомнив о том, что ему необходимо было выпить таблетку. Блять! Он наверняка пропустил прием! — Если ты за пилюльками — можешь не торопиться. Если пописать — я буду ждать тебя здесь. Юнги теперь сидел, спустив ноги на пол, смотря, чтобы привыкнуть к яркому свету, на голые пальцы ног, которыми он решил пошевелить. — Кто ты? — Юнги задал этот вопрос, успев решить, что если этот человек оказался в его квартире, у него как минимум было достаточно сил и приспособлений чтобы добиться того, чего он хотел. Вопрос был в том, чего он хотел конкретно от него. А Юнги слышал его голос. Возможно, вчера. Всё было расплывчато, и каждая даже невинная попытка дотянуться до правды оборачивалась головной болью. А еще у него ужасно болел живот — как будто его желудок теперь пытался переварить камни. Из почек. Вместе с почками. Юнги схватился за живот. — Я врач. Доктор Ким, если быть точнее. И чем быстрее ты согласишься на мои условия, тем быстрее я смогу избавить тебя от этих мучений, которые вызваны применением препарата преднезак, который не прошел медицинские испытания, не получил сертификат безопасности и не был допущен к продаже. Ты теперь испытываешь на себе его побочные действия, тяжелые и ярко выраженные, которые, и это не норма, проявляются в тридцати пяти процентах случаях, что делает прием препарата, в сравнении с заявленным эффектом, нецелесообразным. — Джин с немного садистским удовольствием наблюдал за тем, как Юнги запрокинул голову на спинку дивана, двумя руками обхватив впалый живот. Но Джину нравилось не потому, что он наслаждался чужими страданиями — это был тот самый момент, когда уверенный в себе идиот понимал, что он идиот. И это в любом случае окажется для него полезным. — Я могу тебе помочь, но для этого тебе нужно подписать документы, в которых будет обозначено твое письменное согласие на оказание тебе же медицинских услуг. — У меня нет денег. Дай, пожалуйста, какую-нибудь таблетку, и… — Живот начало скручивать, и Юнги начал ощущать рвотные позывы, которые, из-за того, что внутри него ничего не было, не могли выжать из него ничего, лишь болезненно сокращая желудок. — Мне не нужны от тебя деньги, господин Мин. Это взаимовыгодное сотрудничество: я честно и усердно пытаюсь вернуть тебе запах, а ты, взамен, беспрекословно выполняешь все мои назначения. — Запах? — Юнги теперь смотрел на незнакомца, который напоминал ему кого-то всё больше. Наверняка, он был альфой — слишком самоуверенный взгляд и широкие плечи. И надменно задранный подбородок, который теперь как будто приподнялся, чтобы Юнги смог лучше рассмотреть совершенное в своей архитектуре лицо. Не просто красивый — идеальный. Где он его видел?.. — Да, мне известно, что ты пытаешься всеми силами заполучить запах, чтобы избежать заместительной гормонотерапии, которая в твоем случае является единственным путем… Пока. — Доктор Ким снисходительно, но при этом мягко улыбнулся. — Тебе терять нечего. А я обещаю, что не причиню тебе вреда. Можешь считать это научным экспериментом, потому что помимо альтруистических стремлений, во мне есть стремления честолюбивые. Амбиции. Поможем друг другу? — А… Какой именно ты врач? — Юнги пытался соображать быстрее, но не мог, сумев лишь взяться двумя руками за озвученное обещание помочь и сделать всё возможное. — Эндокринолог — это мой основной род деятельности, который связан непосредственно с гормонами. Второе направление моей деятельности и, думаю, в вашем случае он будет основным — сексология. Я сексолог. Занимаюсь… — У меня нет проблем с сексом. Джин с недоумением смотрел на омегу, который сильно сжал челюсть, покраснел, при этом нервно и демонстративно отвернувшись к окну, угрожая Джину острым краем нижней челюсти. — У Онвы другое мнение на этот счет. Альфа ждал такую реакцию, и теперь наблюдал за ней с нескрываемым удовольствием. А омега тут же повернулся к нему, покраснев еще больше. — При чем тут Онва? Ты знаешь ее? — Больше, чем хотелось бы — я ее родной брат. И она обратилась ко мне за помощью, потому что она предположила, что у тебя… — Враки, Джин, какие наглые враки, но у тебя есть оправдание, а точнее, цель. И подозрения. — Проблемы в сексуальной сфере, из-за чего появилась агрессия. А я успел выяснить, что это препарат, но это не отменяет те самые проблемы. Юнги уронил голову на колени, как-то слишком резко согнувшись, успев придавить к лицу ладони. А Джин теперь пытался понять, насколько велика была вероятность того, что между этим омегой и его сестрой что-то было. Потому что она была слишком убедительна и сговорчива, когда он озвучивал ей все условия своей помощи. Либо на самом деле голый, лишь местами стыдливо прикрытый легким эгоизмом альтруизм, либо же она хотела почувствовать запах, наконец, чтобы не сомневаться в своих чувствах. Одно из двух. Возможно, трех, но третий вариант, даже если он был, на фоне других двух казался не таким важным. Здесь что-то было. Судя по тому, как реагировал омега, с его стороны тоже. Или просто чувство вины за учиненное рукоприкладство?.. — А гарантии? Юнги подал голос внезапно, и Джин, который успел погрузиться в размышления, даже дернулся, успев прийти в себя, когда на него поднялся наточено острый и прямой взгляд. Омега теперь выглядел… убедительно. Как будто успел решиться. — Никаких. Я не могу гарантировать результат — только то, что сделаю всё, что в моих силах. — Джин расплел ноги, затем облокотившись на колени. — Господин Мин, я знаю, что все твои предыдущие попытки вылечиться и прийти в норму не увенчались успехом, поэтому у тебя нет особого выбора. — Есть. — Юнги тряхнул головой, вновь уставившись в окно, от упавших тяжелым грузом на плечи мыслей позабыв о своем недомогании, которое только набирало обороты. — Ай, господин Мин. — Джин раздраженно закатил глаза, откинувшись на спинку стула и вновь закинув ногу на ногу, схватившись двумя руками за колено. — Ты ничего не теряешь — теряю только я, время и деньги. Если ты переживаешь, что в процессе лечения я буду подвергать тебя чему-то болезненному — болезненнее, чем ты сам себя лечил, уже не будет, даю слово. Мы можем… — Онва не обижается на меня? Я не хотел ее обидеть. Не помню теперь, извинялся я перед ней или нет… — Юнги опустил глаза, пока Джин больше уверился в своих догадках. И в том, что ему точно удастся заполучить этого необычного пациента, который уже, одним своим видом и результатом анализов обещал незаурядный врачебный опыт. — Нет. Она не обижается — только очень переживает. И обратилась ко мне, потому что я на самом деле специалист в своем деле. Не знаю, к кому ты обращался до этого, но… — Я согласен. — Юнги тяжело вздохнул, прикрыв глаза. — Я не идиот. И терять мне нечего. И благородного и гордого разыгрывать из себя не буду — я слишком глубоко забрался в полную задницу, чтобы что-то из себя строить. Джин улыбался. Вот это откликалось в нем — честность, не успевшая брезгливо отделиться от прагматичного расчета. — В таком случае, собирайся. — Джин поднялся. — Я знаю одно место, в котором мы сможем подписать все необходимые документы и, между делом, вернуть тебя к жизни. Это была победа. Первая на длинном пути, который, возможно, сможет привести его к признанию не только в медицинской среде. А омегу… Возможно, в объятия его скрытной сестры-альфы, которая явно утаила от него немаловажный факт — здесь были замешаны чувства. Но они выяснят это потом. А пока… Доктору Киму предстоит очень много работы.
