Путь длиною в милю

Я просыпаюсь от грохота пушки, ну или, по крайней мере, мне так кажется. Я не могу успокоиться, сердце бешено колотится. Пытаюсь встать, но я запуталась во сне в простыне, так что мое тело глухо падает на пол. И я больше не нахожу в себе сил подняться. Солнце уже давно встало, и ярко освещает мою комнату. Именно это и заставляет меня подняться, какое-то необъяснимое чувство силы воли, чтобы закрыть шторы. Потому что этот свет выводит меня из себя, он напоминает мне, что когда-то у меня было все, о чем только можно было мечтать, о том кого я потеряла и не смогла уберечь. Невольно начав плакать, но я уже не могу остановиться. Я ненавижу себя за это, за свою слабость. За то, что я теперь даже с достоинством умереть не могу. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — я начинаю кричать и кричу до тех пор пока не чувствую боль в горле. Я рву на себе волосы, я пытаюсь расцарапать только зажившие на ладонях раны, но все бесполезно, ничего не сможет мне принести хоть какое-то чувство. Я продолжаю лежать в халате, который пропах мамиными духами. Легкий аромат лаванды доходит до меня, и это заставляет меня еще больше плакать. Он заставляет меня возвращаться к воспоминание о счастливой жизни. Высвободившись из лап запутанной простыни, я встаю и подхожу к шкафу. Произведения Цинны висят в самом конце шкафа, и я понимаю, что это к лучшему, потому что я еще не готова снова увидеть их. Я не готова принять, что Огненная Китнисс сожгла его. Я по одной снимаю одежду, которую я когда-то одевала, и бросаю ее на пол. Вскоре вся моя комната усыпана моей одеждой, нет, не моей, а одеждой прежней Китнисс, от которой ничего не осталось. Падаю на колени и начинаю рыться в слое ненужной одежды, которую я вряд ли когда-то еще раз одену. Я знаю, что я ищу. Я ищу штаны и обычную серую футболку, в которой я проходила тогда довольно долго. Тогда когда я встретила Твилл и Бонни, узнала о восстании, о Тринадцатом дистрикте, когда повредила ногу, когда Пит, проводил со мной так много времени, когда он сносил меня на первый этаж, и когда мы начали нашу книгу. Слишком много воспоминаний, поток моих слез не остановить. — Заткнись! — я не просто кричу себе, я приказываю себе, но это не помогает. Я впиваюсь ногтями в свою руку, чтобы хоть как-то успокоится, но я ничего не чувствую, кроме своей кости, и это немного пугает, потому что я никогда не чувствовала себя такой, худой. Конечно, мы голодали, но чтоб настолько. Снимаю с себя мамин халат, отвернувшись от зеркала, чтобы не видеть свое искалеченное тело. Быстро переодевшись, вешаю мамин халат, словно боясь сжечь,на спинку стула. Оглядываю комнату и думаю, что же мне делать со всеми этими вещами, и понимаю, что единственный выход их сжечь. Спускаясь по лестнице, она мне кажется такой бесконечно долгой, что я даже задумываюсь на тем, хватит ли у меня сил, чтобы спустится. Дойдя до первого этажа, мне требуется несколько минут, чтобы отдышаться. Я стою, облокотившись на перила, потому что у меня больше нет сил, и я думаю сейчас не только про свой путь на кухню. Когда сердце перестает, бешено колотится, и в мозг снова поступает кислород, я продолжаю свой путь. За тем, зачем я пришла. Спички. Дойдя до кухни, я открываю нижний ящик, где мама всегда хранила их, но сейчас так только бесполезная ерунда. Я начинаю рыться по всем ящикам, даже там где их вряд ли бы положили. Вскоре мне это надоедает, и я замечаю странность, ведь ножей я тоже не видела. Значит, Сальная Сэй перестраховалась, спрятав от меня все опасные предметы. Я снова слышу его, грохот пушки и голос Цезаря о том, что осталось только 13 выживших трибутов. Я ничего не понимаю, кухня начинает плыть перед глазами. Я успеваю схватиться за угол стола, и кое-как заставить свое тело усесться на стул, но картинка все время пропадает перед глазами. Мне кажется, что стены дома превращаются в высокие деревья, на которых сидят сотни, тысячи соек-говорунов. Которые одновременно производят голоса всех потерянных людей. Я слышу предсмертный крик Катона, Прим, Пита, смех Финника. Я просто опускаю голову на кухонный стол и затыкаю ладонями свои уши. Не знаю, сколько времени проходит, вскоре голоса начинают отдаляться, но я не ослабеваю своей хватки. Меня будет чье-то прикосновение, я уже начинаю думать, что это мама, которая пришла разбудить меня, но это Сэй. — Да? — спрашиваю, хоть и не знаю зачем, я. — Китнисс, уже обед. — говорит Сэй так тихо, как будто боится меня разбудить, но я ведь уже не сплю. — Да? — говорю я. И поднимаю голову, чтобы получше рассмотреть стены, которые сейчас не напоминают мне деревья. — У тебя что-то болит? — я слышу нотки беспокойства в ее голосе, и это заставляет, мня возвратиться в прошлое, хотя бы на мгновенье. — Китнисс, поешь, пожалуйста — она не просто просит, она буквально умоляет меня. — Поешь, пожалуйста, хоть что-то, я уже не могу смотреть на тебя такую. — говорит она, но вскоре добавляет. — Она хотела бы, чтобы ты жила. Я хочу закричать ей, что она не может знать, чего бы она хотела. Она хотела стать врачом, а не умереть в свои 13. Пока я полностью замыкаюсь в себе, Сэй ставит на стол тарелку с пюре и котлетой и садится напротив меня, и я понимаю, чего она от меня ждет. Она не уйдет пока я все не съем. — Китнисс, пожалуйста — ее голос вот-вот сорвется - она заплачет, а я этого не хочу этого. Я не хочу больше делать людям больно. Я беру в руки вилку и понимаю, что не помню, как ее правильно держать. Эффи бы это не понравилось. Кое-как держа в руке вилку, доедаю все. Сэй все так же сидит напротив меня, и ни на минуту не отводит от меня взгляд. Я встаю из-за стола, чтобы подняться наверх. — Спасибо, было очень вкусно — говорю я, чтобы сделать ей приятно, хотя на самом деле для меня еда была безвкусной. — Пожалуйста, — отвечает она, даже не посмотрев на меня, но в ее голосе все равно слышно обиду. Я быстро взбегаю по лестнице, пытаясь, не споткнутся. Уже добежав до своей комнаты, голова начинает ужасно болеть, и я просто обессилено падаю на пол. Когда боль, наконец, проходит, и я отчетливо слышу звук хлопающей двери внизу — верный знак, что Сэй ушла, я, не спеша, чтобы не упасть, бреду босиком в ванную, чтобы опустошить свой желудок. Вскоре я возвращаюсь в свою кровать. Я решаю не поправлять простынь, поэтому я просто выбрасываю ее к остальному барахлу на полу, а сама, ложусь спать на матрас, как в старые добрые времена. Сейчас, когда за Огненной Китнисс никто не присматривает, мне будет гораздо легче сделать это. Как ни странно, но именно эта мысль заставляет меня ждать завтрашнего дня — мысль, что я себя убью.