Путь длиною в милю

Проснувшись, первым делом я слышу телефонный трезвон. Но, как и раньше я не собираюсь поднимать трубку. Вставая с матраса, я снова запутываюсь в разбросанных вещах, поэтому сгребаю руками и переношу их, в одну кучу в правом углу комнаты. «Так-то лучше», — говорю я себе. Я благополучно добираюсь до ванной, при этом, не падая. На мгновение я останавливаюсь перед зеркалом, но тут же поворачиваюсь к нему спиной. Не могу видеть себя. Я противна самой себе. Стягиваю с себя штаны и футболку, мокрые от пота. Кулон, подаренный Питом на наших вторых Играх, благополучно продолжает висеть у меня на шеи. Набираю больше воздуха в легкие и поворачиваюсь лицом к зеркалу. «Ненавижу себя! Ненавижу себя! Ненавижу себя!». Мое тело такое же уродское, как и моя душа. Как только Пит мог любить меня. «Любить». До того момента как не осознал какое я чудовище. Я не собираюсь себя жалеть и не позволю больше никому так делать. Включаю горячую воду и становлюсь в ванну. Чувствую тепло, которое растекается по моему телу, тепло которого мне так не хватает в последнее время. Стоя под потоками горячей водой, я позволяю себе расслабиться, и не вспоминать обо всем, что произошло со мной, вот только это не помогает, я снова разбиваюсь. Огненная Китнисс снова горит, сжигая всех и вся дотла. Следующею секунду я лежу на дне холодной ванны, обхватив свои колени руками, заливаясь горячими слезами. Вода безжалостно бьет меня по телу, но я даже не удосуживаюсь ее выключить. Она хоть как-то возвращает меня в реальность. На меня снова накатывает волна тоски, тоски и одиночества, одиночества и потерь. Я не могу так больше. Я буквально выпрыгиваю из ванной, надеваю грязную одежду, при этом пытаясь удержать равновесие, держусь одной рукой за дверь. Но этого недостаточно! Мне необходимо избавится от угнетающих меня эмоций. Я бросаю первое, что попадается под руку, кажется это одни из маминых духов, в зеркало. Лишь бы снова не видеть свое тело, не видеть себя. Зеркало с треском разбивается и осыпается на пол. Но в моей голове застывает крик. Предсмертный крик Прим, который я так не услышала. Она кричит и кричит, она продолжает кричать, когда я громлю ванную, разбрасывая и разбивая все, что попадется под руку, она кричит даже тогда, когда я продолжаю разбивать стекло руками. Она умолкает лишь тогда, когда ее крик заглушает другой крик, мой. Я не сразу понимаю, что кричу именно я. Мой голос эхом отбивается от стен ванной комнаты и крепко врывается в мое подсознание. Лишь тогда я понимаю, что кричу от боли. Из моей ладони торчит маленький кусочек стекла, а вторая, в свою очередь, полностью покрыта порезами. В моей голове проскальзывает мысль, что нужно взять острый кусочек стекла, и провести им по запястью. И все что мне останется сделать, наслаждаться выполненной работой и моей близкой погибелью. Но это было бы слишком глупо, слишком легкомысленно, слишком легкая смерть для такой как я. Для убийцы. Вместо этого, кровоточивыми пальцами я пытаюсь вынуть из достаточно глубокой раны кусок битого зеркала. Это намного сложнее, чем я думала, поэтому я быстро отказываюсь от этой идеи, и просто наблюдаю за тем, как кровь стекает на кафель. Это забавно. Это приносит мне даже какое-то удовольствие. Чувство боли, хоть ненадолго, но очищает мою совесть. Я продолжаю сидеть на холодном кафеле, и пялится на свои ладони. У моих коленей образовалась не маленькая лужица крови, поэтому я решаю спуститься вниз, чтобы обработать руки, и чтобы это все не выглядело как попытка самоубийства. Кого я обманываю, это попытка провалилась крахом! Выходя из ванной, я стараюсь идти как можно аккуратнее, чтобы не наступить, на осколки зеркала. Спустившись вниз, я понимаю, что все это время была не одна в доме. И мне остается лишь догадываться слышала ли Сэй мой крик. — Доброе утро, — слишком хрипло, но на удивление бодро произношу я, заставляя Сэй обернуться на мои слова. — Доброе.. — она поворачивает в мою сторону голову, но тут же замолкает, видя, что с моих рук стекает кровь. Но ее оцепенение тут же резко проходит и она убегает, возвращаясь уже с аптечкой в руках, маминой аптечкой, — Как же тебя так угораздило? — она начинает без умолку тараторить и расспрашивать меня, на что я лишь отвлеченно кивая, хотя я, в свою очередь, и вовсе не могу разобрать, что она говорит. Лишь когда она поднимает голову, чтобы заглянуть в мои глаза, я понимаю, что ей нужны ответы, которых я не смогу ей предоставить. — Прости, я не хотела тебя напугать, — это все что я могу из себя выдавить. Я пытаюсь понять, что именно происходит, как резко чувствую огонь на своих руках, и от чего невольно морщусь. Но, к моему сожалению это вовсе не огонь, а странная жидкость для обработки ран. Я сижу на ступеньках, а на пару ступенек ниже сидит Сэй и обрабатывает мои руки. Почему я сейчас чувствую себя Питом? Сидя подвале Тигрисс. Я снова возвращаюсь к тем далеким воспоминаниям, и губительным последствиям после. Но как, кстати, из них меня выдергивает боль, только теперь в другой руке. Я морщусь и со всей силы бью стопой по ступеньке, но от этого она начинает только болеть. Эта боль, конечно, не сравнится с предсмертной болью Катона, но все же хоть какая-то. Сэй начинает дуть на раны на моей руке, но у меня не хватает смелости попросить ее прекратить и из-за этого, меня вновь уносит в воспоминания о моем Мальчике с хлебом. — Ну, вот и все, — ласково говорит Сэй, забинтовавши мне обе руки. Она пытается улыбнуться, но получается только улыбка наполненная грустью. Только сейчас я замечаю ее морщинки возле серых глаз, пропитанных мудростью и полностью седые волосы, я замечаю ее сходство с Мэгз. От этого мне становится не по себе. Больше за день мы не говорим друг другу ни слова. Я возвращаюсь к своему месту в кресле-качалке у камина, и понимаю, что пройдя этот путь, я вернулась к началу. Я не удивлюсь, если умру в этом кресле. Сэй принесла мне еду, но я не притронулась к ней, снова притворившись, будто я сплю. Она не уходит, продолжая греметь кастрюлями на кухне, качественно делая вид, чем-то занятой, но я-то понимаю. В любой другой день она бы уже давно ушла, но теперь она просто боится оставлять меня одну. Я ее прекрасно понимаю, я сама себя боюсь. Когда я все-таки остаюсь одна, я разматываю свои бинты и любуюсь своими ранами. Наверняка останутся шрамы, похожие на тот, уродливый шрам на правой, со времен юбилейных 75-х Голодных игр, который у меня оказался, не без помощи Джоанны. Не знаю почему, но меня тешет мысль о ранах, это является каким-то напоминаем, о том, что мне тоже больно. Что я тоже могу чувствовать боль. Я продолжаю сидеть возле камина, время от времени бросая косые взгляды на дом моего напарника. Меня не покидает чувство, что вот-вот включится свет, и я увижу его тень в гостиной. Но, к сожалению, этому никогда не бывать. И я уже смирилась с этим. Когда мой разум уже начинает погружаться в сон, я мысленно прошу прощение за все смерти и беды которые я принесла людям. Ведь я никогда не смогу возместить им их потерь.