Путь длиною в милю

Снова телефонный звонок будит меня. В некоторой степени я ему благодарна, за возможность вернуться в реальность из очередного ужасного сна. А с другой стороны моя реальность последнее время ничем не отличается от кошмара. Как и в прошлые дни, я не собираюсь отвечать на звонок. Не сейчас, да и вряд ли когда-нибудь у меня хватит смелости поднять трубку. Камин так же ярко горит, и я задаюсь вопросом, сколько же дров пришлось в него положить, чтобы он прогорел всю ночь. Мои руки пекут, хоть уже и забинтованы. Что на меня вчера нашло, хотя, если бы я могла вернуться во вчерашний день, я бы сделала порезы побольше, ну и поглубже. Я нехотя заставляю себе подняться с кресла, от чего голова начинает резко болеть. Бреду на кухню, босиком ступая по холодному паркету. Мое горло дерет, так что я решаю налить себе воды. Пока я роюсь во всех шкафчиках в поисках кружки или стакана, я отмечаю про себя, что мне никогда не стать хозяйкой в этом доме. Холодная вода из-под крана быстро пробегает через мой пустой желудок. И живот тут же начинает ныть из-за недостатка пищи. Лучи солнца вот-вот начнут пробиваться сквозь занавески, а это значит, что очередной день настанет. Очередной день в этом доме. Я смотрю в окно. Мой взгляд останавливается на виднеющейся вдалеке Луговине. Я тут же вспоминаю роковую ночь для жителей Двенадцатого. От этого вода застревает комом у меня в горле. Я вижу женщин, которые бегут в горящих платьях, мужчин с телами черные как сажа, стариков с переплавленными лицами, которые точно знают, что они не выберутся из этого огня. Других людей, которые бегут несмотря ни на что, потому что жажда жизни, у них остается непоколебимой. Тела людей разных возрастов и полов, от которых остались лишь ноги, шеи, да руки валяющиеся тут да там. Люди продолжают метаться со стороны в сторону, но безжалостные планолеты не перестают бомбить остатки родного мне Дистрикта. Я как будто становлюсь одним из жителей и вижу все его глазами. Бомбы. Много бомб. Пурпурные, красные, оранжевые. Запах гари, которые заполняет весь воздух. Останки тел, которые будут оплакивать, да и только в том случае, если и они смогут пролежать здесь хотя бы до утра. А ведь среди них, могли бы быть Прим или мама. Мои руки полностью сбиты в кровь. Но я продолжаю бежать, сама не знаю куда. Мои ноги меня совершенно не слушаются, но я бегу. Я вижу женщину, она наверняка продавала что-то в Котле, но сейчас она бежит с горящими волосами и одеждой и что-то нечеловеческий рычит. И вот, очередной взрыв, но я продолжаю бежать. Умирающие или уже мертвые выросли на земле, как трава. Но меня это не останавливает, я пробегаюсь по какому-то старику, я прошлась даже по мертвому ребенку. И снова грохот заполнил мои уши, и снова водопад из бомб. Я спотыкаюсь, я спотыкаюсь об тело сгоревшей заживо женщины. Мой слух улавливает, какой-то плачь, я инстинктивно оборачиваюсь, и это служит моей ошибкой, я падаю. Я пытаюсь получше рассмотреть, откуда раздается этот звук, и я замечаю на груди этой сгоревшей женщины ребенка. Эму нет и шести месяцев, его тело черное как уголь, волосы на голове дымятся, а косынка, в которую он замотан, уже всячески обгорела. Мои глаза заливаю слезы, все становится размытым. Но в моей голове эхом откликается, плачь этого ребенка. Я прихожу в себя лишь тогда, когда чашка выскальзывает у меня из рук и с дребезгом разбивается об пол. Я не обращаю на это внимание, я выбегаю из кухни. Лишь в коридоре я понимаю, что я босая и натягиваю на себя первые попавшиеся туфли. На крыльце мои кости тут же пронзает утренний холод, нужно было взять какую-то кофту. Решив, что бегом будет быстрее я бегу к дому единственного человека, который сможет меня сейчас понять, а в голове все еще звучит плачь этого маленького ребенка. Уже через метров 6 я выдыхаюсь. Ноги начинают болезненно ныть, спеша подвернутся на следующем же шагу, да и под ребрами я начинаю чувствовать резкую боль, из-за которой мне приходится остановиться и отдышаться. Но легкий ветер спешит напомнить мне, что сейчас раннее утро и не стоит разгуливать по улице в футболке. Я быстрым шагом, все с такой же болью под ребром, дохожу до нужного крыльца. Несколько секунд спустя настойчивого стука, когда я уже и не жду, что мне откроют, дверь волшебным образом открывается. Лицо Хеймитча немного покрасневшие, в его глазах мелькает странное чувство, которое я не способна разобрать. Я впервые задумаюсь над тем, а зачем собственно я пришла к нему, но он тут же берет ситуацию в свои руки. — Привет, Солнышко, — в его голосе играет усмешка, но я стараюсь не обращать на это внимание. Я прохожу внутрь и тут же морщусь от неприятных запахов. Смесь спирта, мочи и пота пронзает мой нос. В гостиной полный погром: кресло и стулья перевернуты и валяются возле лестницы. В углу я замечаю пару пустых бутылок белого, а на ковре валяются осколки от бутылок. — Выпьешь чаю, раз пришла? — спрашивает Хеймитч, и я следую за ним на кухню. Странно, что он еще трезв, это не в его стиле. На кухне порядка побольше, вот только этот кошмарный запах преследует везде. Я сажусь на один из стульев, пока Хеймитч пытается найти заварку, и, наверное, кружки. Я же в это время начинаю, собственно говоря, сомневаюсь, знает ли он вообще как делать чай. — Несчастный случай или обожглась об горячую ручку духовки, Солнышко, — спрашивает он, все так же повернутый ко мне спиной. Значит, он все-таки заметил. — Несчастный случай, — отвечаю я, словно не замечая строгого взгляда Хеймитча направленного прямо на меня. — В следующий раз будь осторожней. За следующий час никто из нас не произносит ни слова. Мы, молча, сидим и пьем чай, а когда мы встречаемся взглядами, и тогда мне становится не по себе. — Ты должна начать жить. Ты должна смириться, — говорит Хеймитч, когда я, уже допив третью кружку, собиралась встать из-за стола и уйти. — Если бы все было так просто, — отвечаю я скорее себе, чем ему. — Научись заново, — очередной совет от Хеймитча. — Зачем? — я и вправду не понимаю, зачем он мне это говорит. — Научись заново, потому что нет никаких гарантий, что он вернется, — выпаливает он, но тут же замолкает, поняв, что только что разрушил мои последние надежды — Откуда ты знаешь? — мой голос срывается, и я уже кричу. — Солнышко, он.. — Хеймитч не успевает договорить, так как я опрокидываю свою кружку на пол и выбегаю из его дома. Я продолжаю бежать, даже миновав сначала свой дом, а вскоре и деревню победителей. Но я не позволяю себе остановиться, и лишь продолжаю бежать. И откуда во мне взялись такие силы? Я останавливаюсь лишь тогда, когда мои ноги приводят меня к пекарне. Груда камней, что некогда была зданием, куда приходили, чтобы купить сладостей, вот и все что осталось. Вот и все. Всего лишь груда камней. Кое-где валяются обгорелые деревяшки, на том месте, где когда-то находилась входная дверь, теперь же остался только каменным порог. Это действует на меня как ведро с холодной водой. Это открывает мне глаза. Это помогает мне понять, что, конечно же, он не вернется. Это было бы слишком просто, было бы слишком легко. И впервые за время моего перебивание в Двенадцатом я смеюсь. Я начинаю смеяться и уже не могу остановиться. Я уверенна, что мой истерический смех разносится на сотни миль. Но я не могу остановиться, я сгибаюсь пополам в своем смехе. Пара рабочих с тележкой заполненной остатками тел, сразу приводят меня в чувство. Поэтому мне приходится, успокоится, и не спеша направится в дом. Дом. Слишком громкое слово. На пороге я встречаю Сэй. — Доброе утро. Ты гуляла? Вот и хорошо, наконец-то выбралась из дому. Завтрак я тебе оставила, сейчас убегаю, Дистрикт начали восстанавливать, — и когда она уже собирается уходить, она останавливается около меня на долю секунду, целует меня в макушку и говорит, — будь, пожалуйста, поосторожней. Я снова оказываюсь одна, но от слов Сэй мне становится чуточку теплее на душе. Дистрикт восстанавливают? Они-то уже смирились, быстро они. Проходя в гостиную мимо окна, я невольно бросаю взгляд на закрытые занавески в доме моего напарника. Но стараюсь спрятать все мысли связанные с ним поглубже. В гостиной на столе красуется мой завтрак, и я думаю, что пришло время перестать себя мучить. Я отодвигаю свое кресло к телевизору, где когда-то стоял диван, который я переставила поближе к окну. Я сажусь в кресло и начинаю переключать каналы. Первый попавшийся канал рассказывает что-то о моде и кухне теперешнего Капитолия, я и не собираюсь его переключать, потому что ужасно боюсь попасть на что-то связанное с революцией. Я вспоминаю о своих перебинтованных руках только тогда, когда мне приходится взять в руки вилку. Кое-как съев сырную запеканку, я понимаю, что завтрак не так уж и плох, и мысленно говорю себе позже еще раз поблагодарить Сэй за заботу. Просидев целый день, перед телевизором смотря канал про новинки моды, я про себя отмечаю, что теперь даже в Капитолии все поменялось. Интересно, как сейчас живут остальные жители Панема. Уже вечером я замечаю, что Сэй так и не приходила второй раз, но тут же мысленно говорю себе, что она и не обязана приходить сюда, к тому же у нее кроме меня есть и другие дела. Когда темнеет, я встаю с кресла, чтобы подняться к себе в комнату, да вот только физические нагрузки за сегодняшний день плохо отразились на мне. Я еле дохожу до дивана и кое-как ложусь на него и укрываюсь пледом. Плед воняет потом, точно так же как и моя одежда, и я делаю заметку себе, что нужно будет их постирать. Я смотрю на дом моего напарника, и начинаю заливаться горькими слезами. Только сейчас я полностью осознаю слова сказанные мне Хемитчем. Он никогда не вернется, если раньше во мне и была хоть капля надежды, то теперь и ее нет. Ни Прим, ни Пита. Пустота в сердце. Я закрываю глаза, но вижу только лишь горящие деревья с первых Игр. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы слезы могли стечь по моим щекам, но новые тут де накатывают на меня. И я так же продолжаю жалеть себя, хоть и не вижу в этом смысла. Уже перед сном, я снова перевожу взгляд на окна в доме Пита. На долю секунды мне кажется, что там зажегся свет, но вскоре я погружаюсь в сон, так и не узнав, показалось ли мне или же нет.