Путь длиною в милю

Я резко просыпаюсь: сегодня была не лучшая ночка, ни одна из предыдущих ночей не была. Аккуратно на носочках иду на кухню, но перед глазами все еще стоит его лицо, а в голове эхом разносится стук его лопаты. В моем сне он копал мне могилу. Я перестала уже удивляться таким вещам, но его налитые кровью глаза, должна признаться, меня испугали. Как можно аккуратнее, со своими перебинтованными ладонями, достаю чашку из верхнего шкафчика, благо теперь я знаю, где они стоят. Солнце так и норовит прорваться сквозь задернутые занавески. Холодная вода быстро проходит через мой пустой желудок, от чего мой живот тут же начинает скручивать. Глаза Пита уже успели исчезнуть из моего подсознания, но этот стук никак не хочет прекращаться. Я снова возвращаюсь в гостиную в надежде, что там я смогу оказаться в тишине. Я говорю себе, что все это лишь в моем подсознании, что этого нет на самом деле. «Нет, нет, этого не может быть. Нет», — говорю я себе. Из-за этого стука, да и из-за всего остального, этого всего остального столько, что трудно пересчитать, мои нервы уже на пределе, а этот стук мне просто доводит. Я решаю выйти и накричать на "счастливчика". "Какого черта Хеймитчу вздумалось повозиться в земельке?", - думаю я, пока натягиваю на себя туфли в коридоре, но при выходе на крыльцо понимаю, что сейчас уже слишком холодно для туфлей. Я бреду за угол дома в надежде хорошенько выругаться на ментора. Мне нужно выплеснуть свои эмоции, а он будет единственным, кто действительно поймет и не обидеться. Я резко останавливаюсь, от чего чуть не поскальзываясь на сырой земле. Раскрасневшийся, он копает землю под своими окнами. В тачке лежат несколько чахлых кустиков. Он протягивает руку, чтобы взять один из них, но резко поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Если он и удивлен, то это совершенно незаметно, в отличие от меня. Он делает шаг назад, но продолжает смотреть на меня. Но он уже не мой Мальчик с хлебом, его глаза хоть и остались ярко-голубыми, но теперь в них нет ни капли нежности, лишь холодная сталь. Его глаза неотрывно следят за мной, и я уверенна, что увижу их сегодня в очередном кошмаре. По мере того, как молчание перерастает в мертвую тишину, я решаюсь выдавить из себя хоть слово. — Ты вернулся, — мне хочется так же добавить "Зачем?", но я так и не решаюсь. — Доктор Аврелий только вчера разрешил мне покинуть Капитолий, — отвечает он, возможно, голос и остался прежним, но не он больше не мой Мальчик с хлебом. — Кстати, он просил передать, что не может и дальше притворяться, будто лечит тебя. Бери трубку, когда он звонит. Так значит, все эти звонки были от него, интересно, был ли хотя бы один от мамы. Мама. Письмо. Она оставила письмо, которое я так и не удосужилась за все это время открыть. Я даже не могу вспомнить, куда я его положила. «Может я его выкинула или сожгла в камине, надеюсь, нет, это пока единственная вещь связующая меня с мамой». Когда я снова возвращаюсь в реальность, переводя на него взгляд, я впервые замечаю его внешний вид. Хоть он и похудел, хоть его кожа так же покрыта сетью шрамов и ожогов, на лице появилось еще несколько морщин, но в основном он выглядит нормально. И из-за этого во мне начинает закипать злость. Он выглядит нормально, когда я, прячась от всех в собственном доме, ищу легкие способы самоубийства. Он выглядит нормально, когда из-за меня погибла вся его семья. Он выглядит нормально, когда я мучаюсь из-за стольких смертей. Я понимаю, что это неправильно: вся его семья мертва и наверняка нет и дня, чтобы он не горевал по них, но сейчас он такой нормальный, каким никогда в жизни не был. И из-за этого мне хочется ударить его, пустить стрелу ему в лоб. Хочется напомнить ему из-за чего все так получилось. Из-за чего по ночам я слышу предсмертные крики Катона. Из-за чего Финник пожертвовал своей жизнью. Из-за чего мы стали такими. Я стала такой. Я хочу оправдать себя перед ним. Он, по-прежнему не отрывая глаз, разглядывает меня. Я перевожу взгляд на свою одежду. Не знаю, чувствует ли он, но от меня разит потом. На моей руке виднеется шрам, который останется со мной навсегда. Я тяну рукав кофты вниз, в надежде, что он не попадется ему на глаза. И замечаю свои ногти: неподстриженные, местами ломаные и покусанные с забившейся грязью. Он все так же продолжает изучать меня, только теперь на его лбу появилась еле заметная складочка. Я нерешительно пытаюсь откинуть волосы со лба и понимаю, что они превратились в комок. Я не могу вспомнить, когда я мыла голову последний раз. Не хочу показаться полностью павшей на его фоне, и смена разговора, оказывается единственным выходом. — Утром сходил в лес и выкопал их — для нее. Подумал, что мы могли бы посадить их рядом с домом, — говорит он, а я не могу понять, о чем это он. И тут до меня доходит: я спросила у него про эти кустики. Я смотрю на бутоны и не могу понять, как цветы из дома Сноу могли оказаться здесь? Как они могли попасть в руки Питу? Неужели это его предсмертный подарок президента? Розы. Примрозы. Прим. Ее крик снова закладывает мои уши. Кажется, что еще немного и голова взорвется. Я хочу накричать на Пита, но не могу, он всего лишь пешка в этой игре не больше. Я затыкаю уши руками, еще немного и я упаду. Он делает шаг в мою сторону, но я уже бегу обратно в дом. В прихожей закрываю дверь на замок, чтобы не дать ему шанса пойти за мной. Скидываю со своих ног ужасные туфли и бегу вверх по лестнице. Забежав в свою комнату, я направляюсь в ванную, в надежде смыть с себя пот и оставшуюся грязь всего Капитолия. Всего Панема. Чтобы не видеть, как семья Руты оплакивает ее смерть, не видеть, как оплакивала смерть Прим моя мама. Я дала слово, что позабочусь о них: о братьях и сестрах Руты, о своей маме, Прим, но так и не сдержала слово. Я стягиваю с себя одежду, которая успела прилипнуть к моему телу. В шкафчике я нахожу большие ножницы, не знаю, для чего они предназначались раньше, но сейчас я намерена отрезать свои волосы. Они слишком запутанные и жирные. Пригладив их руками, я отстригаю их строго по плечи. Я побоялась отстригать ногти большими ножницами, потому что из-за своих трясущихся рук я могу остаться без пальца. Так что, накинув на себя халат, я спускаюсь вниз в поисках чего-то. В таком виде и находит меня Сальная Сэй. Я сидела за кухонным столом в попытке подрезать ногти ножом. — Китнисс, милая, что ты делаешь? — она медленно подходит ко мне, и я замечаю, что она подавленна и немного напугана, потому что тут же продолжает. — Давай я тебе помогу. И зачем ты их только так коротко отрезала, ладно пошли. Я, молча, подымаюсь за ней на второй этаж, в ванную комнату. Она просит сесть меня на стул, и я намеренно поворачиваюсь спиной к зеркалу, не в состоянии больше себя лицезреть. Мы не говорим друг с другом. Я закрываю глаза, и на миг представляю, что мои непослушные волосы расчесывает не Сэй, а мама, как в старые добрые времена. — Китнисс, я закончила. Ну как тебе? — она еще пару раз расчесывает жирные пряди, прежде чем я решаюсь повернуться к зеркалу. Ничего не изменилось: старая Китнисс, старые проблемы и страхи, разве что волосы стали короче. — Давай я помогу тебе, — она берет мои руки и аккуратно срезает грязные ногти, а потом так же аккуратно подпиливает. — Спасибо, — шепчу я ей, и сгораю со стыда, что она так нянчится со мной. Но она всего лишь улыбается, улыбка слишком натянута, морщинки вокруг ее глаз появляются так же быстро, как и вскоре исчезают. Сальная Сэй наполняет, мою ванну теплой водой, а я думаю, возможно, ли в ней утопиться, но вскоре я понимаю, что если я все-таки решусь на это, мне придется хорошенько постараться. Я стараюсь как можно меньше смотреть на свои шрамы, которые теперь, кажется, заменили моему телу вены, чтобы лишний раз не вспоминать ничего. Ничего его так много стало в моей теперешней жизни. Когда я выхожу в комнату, но нахожу на стуле поглаженную одежду, которую оставила мне Сэй. И мне снова становиться неловко из-за того что ей приходиться меня опекать. Я смотрю из окна на кустики, и у меня перехватывает дыхание: в голове крутится только одно слово — розы. Цветы, в честь которых назвали мою сестру. Моя кожа была холодная и липкая, тело истощено. Но вопреки всему я чувствовала себя свободной, знаю, я не должна этого чувствовать, но уж лучше быть такой, чем полностью пустой. Я не могу сомкнуть глаз из-за того что свет в его гостиной продолжает гореть. Я просыпалась ночью, пару раз слыша свой крик, который эхом отбивался от пустого дома, и вновь возвращался ко мне в комнату. Я задавалась вопросом, слышал ли он его? Надеюсь, нет. Этой ночью, в перерывах между кусками тела Катона, криками Финника, слезами Руты и утиного хвостика Прим, я просыпаюсь, в надежде, что тот свет в его гостиной окажется моей выдумкой, но, к сожалению это не так. Может ли это быть к лучшему?