Путь длиною в милю

Я проснулась и чувствовала рвотный спазм, на самом деле я не могу сказать из-за чего это было или из-за того что мой организм теперь отказывается принимать еду или же из-за того что мне снилось как переродки доедают сначала тело Финника, а позже и Прим. Я оглядываю комнату: светлые пастельные тона, но мне кажется, что стены пропитаны кровью. Где было лучше в комнате в тренировочном центре, где кроме матраса почти ничего и не было. Иже здесь, где каждый миллиметр, где воздух напоминает мне о том, что именно я виновата во многих смертях.. Интересно, что стало с телом Прим. Нет, конечно, после бомб, наверное, его просто разорвало на части, но как ее похоронили? В братской могиле вмести со смертниками-детьми и медперсоналом или же они даже не утруждали себя, просто сгребли все останки в одну кучу. Я думаю о том, почему этим вопросом я задалась только сейчас. Почему только сейчас? А Финник, вспомнил ли о его теле кто-то или его останки уже успели перегнить в капитолийской канализации. У них ведь даже нет могил, чтобы приходить туда и навещать их. Я не могу понять, чем я обязана так судьбе, что после всего, что я сделала, после всех тех людей, которых я убила, я все еще жива. Я успокаиваю свои дрожащие руки, и медленно спускаюсь вниз. Запах заставляет мой желудок сжаться. — Привет, — в ее голосе столько доброты и нежности, что мой живот скручивает еще больше. — Доброе утро, — отвечаю я и моментально пугаюсь своих слов. Не знаю, будит ли одних «Доброе утро» и «Спасибо» достаточно для нее. Она ставит на стол тарелку с бульоном. Одну. Значит, она снова не останется со мной позавтракать. — Прости, мне нужно бежать, вот когда добегаюсь, и буду отдыхать, — она выпускает странный смешок, и я невольно улыбаюсь. Хоть ее волосы и поредели сединой, а лицо укутали морщины, у нее душа и сердце школьницы. Школьницы, которая не знает что такое Голодные Игры, и которая никогда не жила в этом мире. Она проходит возле меня и целует в затылок. Я сжимаю кулаки, чтобы не заплакать, но мои ногти не такие большие, поэтому, к сожалению, не приносят мне боли. Жаль. — Пожалуйста, не сиди целый день дома, сходи куда-нибудь, — последние слова, она буквально кричит мне из коридора. И позже все, что я слышу это звук хлопающей двери и тишину пустующего дома. Я ем в одиночестве, и кипяток обжигает мое горло. Но все что я замечаю, это снова стук соседской лопаты. На этот раз я знаю кто это, но от этого не легче. Я послушно мою за собой тарелку и мысленно еще раз благодарю Сэй. Я запираюсь в комнате, но продолжаю подглядывать из-под шторы, как он досаживает кусты роз. Роз. «Розы», — произнося это вслух, у меня появляется ощущение крови в роту, и я бегу в ванную и мою рот с мылом. После вытираю тщательно язык полотенцем. Когда я возвращаюсь к своей слежке, его уже нет во дворе, но я замечаю его фигуру бродящей по гостиной. Я стараюсь избавиться от назойливой мысли: сейчас же пойти к нему. Я и сама понимаю глупость этой идеи. Я нахожу в прихожей потертые кроссовки мамы. Мне необходимо время, чтобы зашнуровать их и при этом не залить пол слезами. Я начинаю ненавидеть себя, чтобы хоть как-то успокоится, бью себя пару раз ладонями по щекам. Перед входной дверью провожу пальцами по волосам и твержу себе, что все будет хорошо. Хотя я понимаю, что это ложь первой степени. Ничего хорошо не будет. Да и не может быть. Я выхожу из дому и замечаю фигуру за углом дома. Я знаю, кто это, но все равно поворачиваюсь. Пит меня не замечает, что мне дает некоторое преимущество. Еще раз про себя отмечаю, что он выглядит хорошо, точно получше, чем тогда в Тринадцатом, когда он меня душил, и точно лучше, чем я сейчас. Я вспоминаю его твердую хватку на своей шее и невольно прикрываю рот рукой, не хочу, чтобы меня вырвало сейчас. Я бросаю еще один взгляд в сторону Пита, и в тот момент, когда он, кажется, вот-вот повернется, я быстро разворачиваюсь на пятках и убегаю. Надолго меня, конечно, не хватает, но я почти добегаю до ворот Деревни Победителей. Не успеваю я выйти за территорию, как меня начинает жутко трясти от холода. Кажется, что дождь начинает моросить, но если хорошенько присмотреться, то можно заметить что это снег. Первый снег. Какой сейчас месяц? Я не могу вспомнить даже какое сегодня число. Даже приблизительно, понятия не имею. Может сейчас первые числа декабря. Нужно поинтересоваться у Сальной Сэй. Только дойдя до площади, я замечаю, куда именно я пришла. Я бывала здесь не так часто, но это место я точно узнаю. Смотря на погорелые обломки, сажу которых покрывает первый снег, я стараюсь не заплакать и не твердить себе, что именно я виновата в этом. И не только в их смерти, но и в смерти остальных жителей Двенадцатого. Я переступаю через порог, или всего что от него осталось, и иду по остаткам фундамента. Интересно, какой пол был внутри? Я переступаю через куски обгоревших стульев и разбитых стекол, неужели это всё что осталось от пекарни? Я опускаюсь на колени, не боясь запачкать штаны и начинаю перебирать пепел между пальцев. Так странно осознавать то, что ты держишь в руках остатки чьего-то дома, семьи. Ты держишь в руках остатки чей-то жизни. А ведь он мог бы быть погребен здесь. Даже не знаю, что было бы лучше, чтобы он был тогда здесь, со своей семьей или же там, в Капитолии, совершенно один. Я не сразу замечаю, что он на меня смотрит, лишь только когда поднимаюсь, чтобы уйти. Он стоит в метрах шести от меня и внимательно смотрит на меня. Мне становится не по себе, и я стараюсь вытереть ладони об штаны, но становится только хуже, мои ладони полностью черные от сажи. Я стараюсь вытереть тыльной стороной ладони свои мокрые щеки, но кажется, я размазала сажу по лицу. Я быстро переступаю порог, и иду быстрым шагом в сторону Деревни Победителей, стараясь не замечать его чересчур, пристального взгляда. Когда я уже перехожу, чуть ли ни на бег, я слышу громкие шаги за своей спиной. Протез. Еще одна вещь, в которой виновна я. Я резко останавливаюсь, давая ему возможность догнать меня. Мы медленно идем домой. Я ужасно замерзла, но крепко стиснула зубы, чтобы он ни в коем случае не услышал их стук, и сжала кулаки, что бы случайно не провести ладонями по рукам, в попытках согреться. Он не говорит ни слова, но и я не желаю заводить с ним разговор. По-крайней мере, не сейчас. — Подожди здесь секунду, — говорит он, когда мы доходим до моего дома, и я собираюсь свернуть к крыльцу. Его голос слишком мягкий, чтобы быть правдивым, такой голос был у моего Пита. Того, который спас меня на Первых играх, и который засыпал со мной в обнимку во время тура Победителей. Он разворачивается и идет в сторону своего дома, даже не дождавшись моего согласия, но я бы и так согласилась. Не проходит и пяти минут, как он возвращается с чем-то укутанным полотенцем. Хлеб. Свежий хлеб. Значит, он снова печет. Я перевожу взгляд на его глаза, в которых я не могу разобрать никаких эмоций. Его глаза такие стальные, не такие, какими они были раньше. И это снова начинает напомнить мне о том, каким он был раньше, и как сильно он изменился. Как я его изменила. Я делаю шаг назад. Еще пару шагов и он подойдет. С хлебом. Неужели он тот самый. Конечно, он не может быть тем самым, он ведь наверняка не помнит этого. Это было так давно, что воспоминания в моей голове начинают постепенно затираться и накладываться друг на друга. И это меня пугает, что однажды, я смогу это забыть. Забыть как он спас мне жизнь. В первый раз. Я резко разворачиваюсь и забегаю в свой дом, снимая с себя кроссовки и попутно запирая дверь на замок. В гостиной я аккуратно выглядываю из-за шторы и застаю Пита стоящим все на том же месте, где пару секунд назад была я. Но это хорошо, что я сбежала, иначе я могла броситься ему на шею или того хуже расплакаться еще раз перед ним. Мне нужно его избегать до тех пор, пока я не решу как мне с ним себя вести. Я поднимаюсь в свою комнату, но она словно отголосок моих кошмаров, с точностью напоминает мне о них, и ни секунды не дает мне о них забыть. Я ложусь на матрас с надеждой, что его розы замерзнут этой зимой. Розы. Что у них не будет шанса выжить. Примрозы. Что у них не будет шанса выжить, точно так же как его не было и у нее.