Путь длиною в милю

Смех. Он заполняет мои уши. Заполняет мою голову, прокрадывается в мой мозг. Залезает ко мне под одеяло и гладит меня по руке своим омерзительным дыханием. Я отчетливо слышу стук песочных часов. Я крадусь по коридору, словно вор, но мне нечего терять. Больше нечего. Коридор настолько темный, что мне приходиться пробираться на ощупь. Стены расположены слишком близко, еще чуть и они начнут давить на меня. Я заглядываю по очереди в комнаты, в которых нет ничего, кроме ужасающей пустоты. Зачем я продолжаю идти? Может лучше вернуться назад, туда, откуда я пришла? Но откуда я пришла? Я поворачиваю голову, но за мной, как и впереди меня, темнота. Я слышу стук сердца в груди, и ускоряю шаг. Смех снова звучит. Звучит, как выход, к которому я сразу же бросаюсь. Закрытая дверь, из-под которой белой линией лежит свет. И снова смех. На этот раз он звучит устрашающе. Я прислушиваюсь. Подставляю здоровое ухо к двери. Чье-то тяжелое дыхание и тихие стоны. И снова смех. Я дотрагиваюсь до холодной ручки и осторожно поворачиваю ее. Прокрадываюсь внутрь и останавливаюсь. Цинна. Он привязан к креслу ремнями. Он дергается, но ремни не позволяют ему встать. Он судорожно сжимает кулаки, колотить ступнями воздух, но кровь продолжает стекать по его подбородку за шиворот его рубашки. Из виска маленькой струйкой стекает кровь и смешивается с его слюной. Странная машина расположена возле его лица. Я стараюсь вспомнить, где я могла ее видеть. Я не могу думать. Смех Сноу сбивает меня с толку. Я не могу двинуться с места, стараюсь вспомнить, предугадать, что произойдет дальше. Маленькие ручища пробираются к лицу Цинны, в то время как он пытается отодвинуть свою голову, при этом тяжело сопя, не открывая рот. И тут я вспоминаю, перед интервью у Цезаря, такими машинками нам отбеливали зубы. Кажется, мне поставили пару пломб, но сейчас это не имеет значение, потому что эта машина не собирается наводить красоту во рту Цинны. Она рвет ему зубы. Он открывает рот, позволяя машинке вырывать несколько передних зубов. И комнату заполняет крик. Он кричит до тех пор, пока не начинает захлебываться собственной кровью. Он пытается откашляться, выплюнуть кровь, но машинка уже взялась за его боковые резцы. Он пытается ее оттолкнуть руками, но его крик звучит еще громче. Его тело резко дергается в кресле, и ремни лишь сильнее врезаются ему в запястья. Из его глаз текут слезы, которые вперемешку с кровью, стекают в его рот. Он захлебывается собственной кровью пытаясь втянуть ртом воздух, и когда машина отъезжает, он сплевывает ее вместе со своими зубами. Я смотрю на лужицу, образовавшуюся возле его кресла, и на восемь зубов красующихся посередине. Я зажимаю рот руками, пытаясь предотвратить рвотный рефлекс. Я перевожу взгляд на Цинну, и он улыбается мне. Улыбается беззубой кровавой улыбкой. Я просыпаюсь в поту. Сердце безумно колотится в груди. «Может ли оно когда-то остановиться?» Я зажимаю рот руками пытаясь избежать всхлипыванья, но сама того не замечая плачу. Ее руки. Смех Сноу. Его зубы. Смех Сноу. Я пытаюсь провести параллельные, но тут же понимаю, что незачем. Они мертвы. Все из них. Все из них мертвы. Из-за меня. Я обхватываю себя руками, не только чтобы хоть как-то успокоит, но из-за ужасного холода, который стоит у меня в комнате. После третьей попытки, когда я все же нахожу в себе силы, чтобы подняться с пола, я спешу к окнам. Прокручиваю ручку, чтобы их закрыть, но они и так закрыты. Я морщусь, когда утреннее солнце и белый снег врезаются мне в глаза. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и всматриваюсь. Снег успел покрыть тропинку между нашими домами, центральную дорогу. Это кажется каким-то нереальным, далеким, таким же, как воспоминание о том, что я обнимала его за шею, перед тем как выйти из дома Тигрис. Обнимала за шею, хотя должна была поцеловать. Но сейчас уже поздно. Все потеряно. Синие шторы в его спальне плотно задернуты, в то время как занавески на кухне открыты, и я даже могу уловить очертание его фигуры. Я смотрю на то, как он умело справился с морозом для своих роз. Сейчас они плотно накрыты одеялами и какими-то целлофановыми пакетами сверху. Я отрываю себя от окна и медленно иду в ванную. К тому времени как я спускаюсь вниз из кухни доноситься звук моющейся посуды и запах свежезаваренного супа. Я медленно вхожу и останавливаюсь по пороге. Ее длинные седые волосы, как обычно, стянуты тяжелым узлом на затылке. Кожа покрыта сетью морщинок, густо залегших в уголках глаз. Интересно часто ли эта женщина щурилась на солнце и смеялась, до всего этого? Сэй замечает меня и улыбается. — Доброе утро, — ее бодрый голос наполняет меня спокойствием. — Доброе, — но противоречит моему угрюмому тону. Я смотрю в окно, в надежде, что увижу, как Пит будет выходить из дому. Я стою неподвижно, словно статуя. Не знаю, сколько я уже так стою, но ноги затекли, и болит шея. Я растираю шею правой рукой. Мой взгляд на секунду останавливается на красных полосах, которые покрывают мою ладонь, но я быстро перевожу его снова на окно. Звонит телефон, но я его игнорирую. Я смотрю в окно, кажется, я только что видела тень Пита в гостиной. Или мне кажется? Телефон замолкает на несколько минут, но вскоре продолжает звонить еще настойчивей. Я уже собираюсь пойти и поднять трубку, как боковым зрением вижу, как Пит закрывает дверь своего дома. Я моментально срываюсь с места и бегу в коридор. Натягиваю на себя ботинки, которые, наверное, Сэй достала для меня из кладовки. Я выбегаю на улицу, одной рукой закрываю дверь, а другой застегиваю пуговицы на пальто. Слишком ярко для моих глаз, так что мне приходиться щурится, белый снег и вправду покрыл весь участок Деревни. Я оборачиваюсь, готова сбежать по лестнице, но натыкаюсь на взволнованный взгляд Пита. Я мысленно приказываю себе успокоиться и повторяю это напутствие, пока спускаюсь с крыльца. — Привет, — я здороваюсь первой, хотя совершенно не хотела это делать. — Привет, — его голос хриплый, и сухой, от чего он тут же откашливается. — Значит дрова? — нотка сомнения проскальзывает в его голосе, от чего мне становиться не по себе, как будто он может видеть меня насквозь. — Ага, эта зима, кажется, будет очень холодной, — и одинокой. Мы проходим через ворота Деревни победителей, и идем по тому, что когда-то было дорогой. Сейчас это лишь остатки гравия и асфальта. — Я навещал вчера Хеймитча, — я радуюсь тому, что он первый заговорил, потому что у меня совершенно нет подходящих тем для разговора. — И что, как он? Дай угадаю, валяется пьяный на диване с ножом и вокруг него полно пустых бутылок? — Почти угадала, он лежал на столе. — Точно! Стол! — я удивляюсь тому, что и вправду слишком хорошо знаю Хеймитча. Слишком хорошо. Я думаю о том, как он меня подвел. Как он не спас Пита. Хотя обещал. О том, как он вел двойную игру, и все равно подвел меня. — Ты в порядке? — я поднимаю глаза и натыкаюсь на взгляд Пита, на его глаза, которые смотрят на меня не так, как смотрели раньше. — Да, конечно. Мы, молча, идем. Я думаю о том, как это, пережить то, что пережил он. Но после того как я вижу во что превратилась площадь, все мои мысли исчезают. Не один дом не уцелел. Как и люди, что жили в них. Асфальт, который здесь был, сейчас грудами валяется кое-где. Я смотрю на это и представляю, как здесь бежали люди. Как собственные дома стали для них горящей клеткой. Как кричали дети. Пока их матеря сгорали заживо. Я дергаюсь, когда Пит, берет за локоть, за локоть, а не за запястье, и куда-то ведет. — Они восстанавливают Котёл, но это займет еще некоторое время, так что они соорудили временный рынок прямо на улице, — говорит он и продолжает вести меня. Я оглядываюсь назад, пытаясь вспомнить, что было на месте всех этих развалин. Но сейчас это кажется почти невозможным. Кое-где можно увидеть остатки фундамента, но это редкость. Мы проходим возле места, где когда-то был Котёл. Это место я узнала бы везде, но сейчас это лишь груда железных обгоревших каркасов. Снег лежит почти везде, но именно из-за него все обгоревшие вещи кажутся еще точнее, но в основном кроме черной сажи, трудно что-то разобрать. — Нет, нет, — все, что я могу вымолвить. Пит тянет меня за рукав, но я продолжаю стоять на одном месте. Перед глазами все расплывается, и аккуратно рукой стираю слезы. Я обещаю себе, что сейчас через секунду сдвинусь с места и уйду, но секунды все проходят и проходят, а я не могу перестать смотреть. Я мысленно восстанавливаю всю картину. Вон там, в углу, мы часто продавали с Гейлом, продавали дичь дряхлому старикашке. Он хотел, что бы она была еще не просто свежая, а теплая. Я не помню, как его звали, он был таким старым, что каждый раз приходя, я удивлялась, что он еще не умер, хотя мог слечь в каждый момент. Гейл шутил над его привычкой.. Гейл. Он, наверное, в Первом дистрикте или во Втором. У него отличная работа. Завел себе девушку. Я чувствую, как чьи-то руки прижимают меня к себе, а я и не сопротивляюсь. Не хочу. Я утыкаюсь лицом в холодный воротник его пальто. Его руки гладят меня по спине. Они нее такие сильнее как были когда-то, но этого достаточно, чтобы мне стало тепло. Но даже это тепло не может согреть меня, мне становится холодно, и я жалею о том, что не надела шапку или хотя бы шарф. Мы осторожно отходим друг от друга. Пит легонько улыбается, но эта улыбка не достает до глаз. Таких холодных и далеких. Мы продолжаем идти, и он меня уже не придерживает за локоть. — Может ты права, и эта зима и вправду будет холодней. Мы доходим до так называемого временного рынка. Кажется, что здесь задействованы все оставшиеся в Дистрикте столы. Не больше семи или восьми рядов, под большим навесом. Людей на удивление много. Все ходят между рядами в поисках чего-то, стоит тихий гул, и если прислушаться, то можно даже различить голоса. Голоса мертвецов. Я качаю головой, чтобы отогнать от себя эти мысли. — Пойдем, — он машет мне рукой и идет между рядами. Я ловлю на себе взгляды прохожих. Слышу тихие перешептывание у себя за спиной и борюсь с желанием натянуть себе на голову капюшон. Но вспоминаю, что в этом пальто его нет. Я быстро бегу за ним, и через несколько рядов догоняю его. Он резко останавливается, от чего я чуть не налетаю на него. Я вцепляюсь в угол какого-то деревянного стола и смотрю, как Пит здоровается рукопожатием с каким-то мужчиной. Ему где-то за пятьдесят, но волосы полностью седые из-за чего он кажется старше. И когда он снимает перчатку, чтобы пожать руку Питу, я вижу, что она вся в ожогах. Вся рука, начиная от кончиков пальцев и заканчивая запястьем, наверняка этот ожог продолжается еще дальше, но его куртка скрывает это. Я таращусь на его руку, до тех пор, пока он снова не одевает перчатку. — Так как мы договаривались? — спрашивает мужчина, и я понимаю, что он обращается к Питу. К Питу. Значит, он уже здесь был. Видел это все. — Да, только два комплекта, — отвечает Пит, мужчина переводит на меня взгляд, словно впервые увидев. Я вижу, что-то мелькает в его глазах, но он ничего не говорит. Только кивает и куда-то удаляется. Пит остается стоять на месте, и это подходящий момент, чтобы спросить его: — Ты уже был здесь, не так ли? — мой вопрос прозвучал грубее, чем следовало бы, но мне все равно. — Да, я заказал у него древесину еще несколько дней назад, — он смотрит мне в глаза, и я понимаю, что не могу его винить за то, что он идет дальше. Я оборачиваюсь посмотреть на людей. Они все выжили. Они нашли путь идти дальше. Почему они не переехали, если тут их больше ничего не держало? Интересно, был ли кто-то в Котле в ту ночь? Наверняка был. Они мучились, или из-за того что Котёл пропитан угольной пылью, сгорели очень быстро? Я оборачиваюсь лишь тогда, когда Пит подходит. Когда он успел отойти? Он несет в двух руках стопки дров, накрытые какой-то пленкой. — Чтобы не отсырели, пока донесу, — отвечает он. Мы возвращаемся той же дорогой, которой пришли. Я стараюсь смотреть на вои ботинки, а не на развалины окружившие нас. — Давай я помогу тебе что-то понести? — в который раз я спрашиваю у Пита. — Не стоит, Китнисс, — только и отвечает он. Сыпет снег. К тому времени как мы доходим до Деревни Победителей, снегопад усиливается. Снег кусает меня за щеки. И ужасно болят уши. Я прячу руки в карманах пальто, но оно все равно не спасает от ветра. — О, Господи,— только и говорит Пит. Я смотрю на его нахмуренное лицо и перевожу взгляд вправо, что там может быть такое, что привлекло его внимание. Дети. Трупы. Сейчас трудно разобрать их пол, а еще труднее понять, сколько им лет. Одни кости, кое-где еще осталась обгорелая кожа, которая осыпается, при прикосновениях рабочих. Они аккуратно, словно эти тела теперь могут чувствовать боль, погружают пару тел на тележку и увозят. Я слежу за ними взглядом и мне интересно, куда же они их увозят. Их всех. В братскую могилу? Куда? Посередине его бровей появилась морщинка. Каменные глаза и смотрят в одну точку. Я поворачиваю голову. Там еще. Еще кости. Поджаренная кожа не успевшая слезть. Крики. Плачь. Я чувствую себя такой опустошенной, что даже не могу плакать. Поэтому просто стою и смотрю в одну точку. На их тела. — Китнисс. Китнисс. Китнисс, — его голос полон искренности и заботы, и я невольно вспоминаю своего Мальчика с хлебом. — Китнисс, — я поворачиваю голову, и готова заплакать, только из-за того, что он смотрит на меня. Так, как смотрел на меня, на Первых играх в пещере. — Пойдем, скоро начнется настоящий снегопад, — и я позволяю ему увести меня. Лишь когда мы отходим, я поворачиваюсь, чтобы запомнить это. Запомнить то, что все эти люди, дети, мертвы из-за меня. Я мысленно прошу прощения, но понимаю, что это никогда не восстановит их жизни. Я догоняю Пита, и оставшуюся часть дороги мы идем молча. Я смотрю себе под ноги, и стараюсь не смотреть на развалины домов, обгоревшие ветви деревьев. Кое-где попадаются куски сгоревших детских игрушек или бытовых вещей, но я упорно смотрю на ноги. Снег начинает сыпать с новой силой. Мне становиться чертовски холодно, но я не собираюсь ему в этом признаваться. Я слышу, как он тяжело идет. Пережитое дает о себе знать. Когда мы доходим до Деревни победителей, он начинает хромать. — Давай я занесу это, — из-за его любезности мне хочется его ударить. Как он может после всего оставаться со мной таким? Я открываю дверь, и приглашаю его внутрь. Начинаю расстегивать пуговицы на пальто, но Пит жестом останавливает меня. — Здесь очень холодно, как ты вообще здесь живешь. Может, растопим сейчас камин? — я лишь киваю, и следую за ним в гостиную. Мы садимся на пол возле камина. Я сильнее закутываюсь в пальто. Пит осматривает дымоход, и объясняет, что он должен быть вычищен, чтобы избежать пожара. — Я не буду убирать пепел, он будет полезен огню. Чтобы правильно растопить, нужно правильно уложить поленья. Сначала, крест-накрест уложить сухие ветки. И только когда они немного разгорятся, нужно уже уложить поленья, только они ни в коем случае не должны касаться стенок камина. У тебя есть бумага? Он возвращается с кухни со старой газетой и спичками. Интересно, как давно эта газета здесь? — Лучше всего разжигать факелом из газеты, — он берет спички, и поджигает один край газеты, — теперь нужно подождать, пока огонь разгорится. Я подставляю руки к слабому огоньку и стараюсь не думать о том, что Огненной Китнисс не нужно так близко находиться возле огня. — Ну, вот и всё. Теперь нужно закрыть каминный экран, чтобы искры не полетели в комнату. Теперь твоя задача, только ворошить огонь, да подбрасываться дрова в камин. Я смотрю на огонь, и думаю о том, как этот же огонь погубил Цинну, Финника, Прим, его семью и Дистрикт 12. — Теперь давай найдем сухое место для дров. Может кладовка? — как он может быть таким? Как? — Не знаю, — мне не хочется признаваться ему, что я боюсь туда заходить, чтобы не встретиться с призраками прошлого. — Может, тогда пока оставим их здесь? — он показывает на пустое место возле камина. — Хочешь чай? — я стараюсь быть нормальной и не заплакать из-за того, что еще прошлой зимой в этой гостиной обнимала свою сестру. — Не откажусь, — и на его губах появляется легкая улыбка. И мне становиться теплее, то ли из-за огня, который теперь согревает дом или же из-за тех углей, которые тлеют у меня внутри. Я жестом указываю ему сесть на стул, пока сама достаю чашки и кипячу воду. У меня трясутся руки, так что у меня не с первого раза, получается, зажечь спичку. Я ставлю на стол чашки с чаем, и разливаю большую часть своего на стол. Интересно он помнит? Он помнит, что раньше пил у нас мятный чай? Я подношу чашку к губам, но проливаю часть на себя. Мне не хватает морфия. У меня трясутся руки, голова словно набита ватой. И все о чем я могу думать, как мне упросить доктора Аврелия доставить мне морфия. Я думала, что ломка уже пройденный этап, но сейчас мне кажется, что все только начинается. Я беру полотенце с соседнего стула и начинаю вытирать стол. — Ты в порядке? — слишком много беспокойства в его голосе. Почему? Почему его взгляд такой добрый? — Да, конечно, — я стараюсь говорить как можно беззаботнее и даже выдавливаю из себя одну из «счастливых улыбок». — Думаю, ты врешь, — признается он. Я смотрю на то, как он легко это говорит. Как он приподнимает левый уголок своего рта, хотя глаза остаются напрочь серьезными. — Думаю, ты тоже врешь, — говорю я ему. — Возможно. Звонит телефон, но я никак не реагирую. Пит смотрит в сторону, откуда раздается звонок, а потом когда переводит взгляд на меня, спрашивает: — Почему ты не берешь? Я пожимаю плечами, и прячу свои трясущиеся руки на коленях. — Это не обязательно доктор Аврелий, может это Энни или твоя мама. Она говорила мне, что до тебя невозможно дозвониться, она.. — Ты видел ее? — я перебиваю его на полуслове, потому что у меня в голове не может уложиться, где он мог ее видеть. — Я остановился в Четвертом, когда она помогала Энни с родами. Мальчик такой милый, — он говорит так легко, и глаза светятся искренностью, что до меня не сразу доходит смысл сказанных им слов. Я открываю рот, чтобы спросить у него, чтобы сказать ему, но не могу ничего вымолвить. Энни. Ребенок. Мальчик. — Ты не знала? — спрашивает он, пока я смотрю на свои трясущиеся руки. Я качаю головой, боясь посмотреть на него. Я задерживаю дыхание, чтобы успокоиться, чтобы успокоить колотящееся сердце. Сжимаю кулаки и разжимаю. Закрываю глаза и крепко стискиваю веки. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я повторяю эти слова про себя, как слова священной молитвы. Я дергаюсь, когда рука Пита, ложится мне на плечо. Если он сейчас же не уберет руку, то загорится. Я чувствую тепло разливающееся от плеча по телу, и поэтому отодвигаюсь. Он придвигает ко мне рукой стакан воды. И я выпиваю его залпом. Вытираю рот рукой и думаю о том, чтобы сказала бы Эффи про мои манеры. Я успокаиваюсь и хочу, чтобы Пит ушел. Я не хочу, чтобы он сидел со мной. Не хочу. Я строю в голове предложения, как бы его выпроводить. Но прежде чем я открываю рот, он встает и говорит: — Я, наверное, пойду, поздно уже. Я киваю и провожаю его до коридора. Перед дверью он останавливается и поворачивается. Должны ли мы прощаться? Обниматься? Или рукопожатие подойдет? Я перебарываю свой страх и спрашиваю у него: — Ты любишь мятный чай. Правда или ложь? Он отвечает: — Правда, — у него на губах снова играет улыбка, но она снова не достает до глаз. — Следи за камином. До завтра. И я натыкаюсь на закрытую дверь. Кровь стучит в висках. Щеки давно высохли, и нет новых слез, чтобы намочить их. Но ноющая пустота не помогает мне прийти в себя. Я скручиваюсь на полу в позе эмбриона. Крепко сжимаю коленями голову, надеясь, что это уберет все назойливые мысли. Я рассматриваю свои ладони. Тёмные красные линии тянуться от запястья вдоль ладоней. Но это отрезвляет меня. Это помогает мне понять, что я чуть не убила себя. Интересно, что почувствовала бы мама. Ребёнок. Маленький мальчик. Он был уже в ней. Что же я наделала? Я поднимаюсь к себе в комнату. Закрываю за собой дверь. Аккуратно снимают с себя одежду. Переодеваюсь в спальные штаны и тёплый свитер. Ложусь на матрас. Натягиваю одеяло до подбородка, словно она поможет мне укрыться от всех моих кошмаров. И захлебываюсь слезами. Слезами о том, что я виновата в смерти Финника. Как Энни могла смотреть мне в глаза на собрании, если знала, что я его убила. Я прокручиваю в голове сотни вариантов развития событий в канализации, но ни один из них не кажется верным. Я представляю, как его сын зовет своего папу, зовет Финника, как он подбегает к маме и спрашивает где он. А Энни со слезами на глазах начинает расклеиваться, как бумага род дождём. Как она сможет воспитывать его без Финника? Кажется, что я вот-вот взорвусь. Лёгкие горят, и хватаю ртом воздух. Голова начинает медленно закипать. Мне кажется, что сейчас пойдёт кровавый дождь. Мне душно. Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и потираю шею. Я смотрю на красный шрам, покрывающий мою правую руку, и чувствую боль. Как будто Джоанна прямо сейчас вонзает в неё нож. Но сейчас нож доходит до сердца. Лучше бы она меня тогда убила. «Следи за камином». «До завтра». Значит, ли это, что он придет завтра? «До завтра».