Путь длиною в милю

Я просыпаюсь посреди ночи. В горле моем застревает вопль, на грудь словно наваливается якорь. Я обливаюсь потом, тону в ужасе. Выстрел пушки. Его крик. Его голос. Выстрел пушки. Я вспоминаю его глаза, бирюзовые. Как он играл глазами. Сахар. Как одаривал своими поцелуями Энни. Их свадьбу. И снова его крик. Его крик пробирается в мою голову. Заползает в мою черепную коробку и съедает мой мозг. Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю одеяло на голову. Обхватываю одеяло, как спасательный круг. Тону, надеясь, что одеяло спасет меня от моих кошмаров. От его крика. Но его крик, как назойливая муха, снова достает меня. Я переворачиваюсь на спину и разглядываю потолок. В угнетающей темноте он кажется синим. Как море. Темное море. Море крови. Я переворачиваюсь на бок и много раз моргаю, стараясь отогнать от себя это представление. Спать на полу зимой не самая лучшая идея. Меня пробирает дрожь. Пальцы на ногах замерзли. За окном еще темно. Выстрел пушки. Бешеный стук сердца и учащенное дыхание: все, что я могу разобрать в давящей на глаза темноте. Я сжимаю и разжимаю кисти рук, стараясь разогнать по ним кровь. Мне хочется разбить себе голову. Разломить череп. Ударить себя, чтобы почувствовать боль. Хочется разрезать себе руку и посмотреть, как кровь будет вытекать, и лишать меня сил. Я проваливаюсь в сон, думаю о том, как тону в океане горячей крови, но вскакиваю из-за его выстрела снова. Снова. И снова. Зажимаю уши руками, но выстрел пушки преследует меня. Я зажимаю уши руками и пою. Пою, надеясь, что это отвлечет меня от крика Финника, от плача его новорожденного ребенка, от выстрела пушки. Пою песню о Луговине, стараясь не думать о том, что сейчас она стала братской могилой. Напеваю колыбельную и «Дерево висельника», стараясь не думать о смысле слов. Пою до тех пор, пока голос не начинает отдавать хрипотой. Пока пушка не стихает. Пока его голос не отдаляется. Пока за окном не показываются первые лучи нового дня. Нового бессмысленного дня. Я продолжаю бормотать слова песни себе под нос, до тех пор, пока солнце не доходит до вершины неба. Я лениво сползаю с матраса и, выглядывая в окно, морщусь от яркого снега. Кажется, его высыпало еще больше. Раздается крик новорожденного ребенка, но я стараюсь не вслушиваться. Не спеша стягиваю с себя футболку, мокрую от пота. Быстро откидываю ее в сторону, надеясь, что когда-нибудь у меня хватит сил постирать ее. Нахожу на полу старый вязаный свитер и одеваю его. Я не хочу идти в ванную и видеть свое лицо и спутанные волосы, так что я просто спускаюсь вниз. Спускаюсь по лестнице навстречу новому дню. И на встречу Сэй. Новый день. И сколько таких еще будет? — Доброе утро, Китнисс! — говорит она, оглядываясь на меня через плече. Ее волосы, как всегда, стянуты резинкой в тугой хвост. Ее одежда простая, свитер морского цвета. Морской цвет. Море. И штаны цвета хаки. — Доброе, — отзываюсь я, удивляясь своему голосу. Мой голос звучит, на удивление, приветливо. Сальная Сэй начинает расставлять для обеда посуду, вынутую из буфета, и без причины, я воображаю лежащие на тарелке части человеческого тела. Но в душе я знаю причину. Тела Катона. Остатки мяса, которые остались после Переродков. Интересно, именно их отдали его семье. Или же они просто похоронили пустой гроб. А хоронили ли они его вообще? Скользкий страх обволакивает мой язык. Не говоря ни слова, я взбегаю по лестнице, наверх в ванную, и закрываю за собой дверь. Я хватаю полотенце и мочу его водой. Подношу к лицу, чтобы вытереться, но из-за едкого запаха несуществующего мяса в животе все-таки что-то перевернулось. Я велю себе сдержать рвотный позыв… И терплю неудачу. У меня хватает рассудительности откинуть волосы с лица, когда я опустошаю содержимое желудка в раковину. Закончив давиться всухую, я вытираю рот, полощу его водой и сплевываю в раковину. Мое лицо покрывает тонкая пленка пота, цвет лица безошибочно выдает, что меня рвало. По крайней мере, на свитер ничего не попало. Я прислонилась к раковине. Закрываю глаза стараясь избегать своего отражения. Мельком смотрю и тут же отвожу глаза. Сальные волосы блестят от пота. Я пытаюсь собрать их в хвост, но они рассыпаются и закрывают лицо. Я провожу по них пальцами, чтобы хоть как-нибудь уложить, но ничего не получается. Я завязываю их в пучок на голове и велю себе успокоиться. Вдох. Выдох. Если я останусь здесь, то Сэй поднимется, чтобы убедиться, что все в порядке. Вдох. Выдох. Вымываю руки с мылом и еще раз полощу рот водой. Вдох. Бью себя пару раз по щекам, чтобы придать им хоть какой-нибудь цвет. Выдох. Делаю глубокий вдох и двигаюсь к лестнице. Я осторожно вхожу на кухню. Пит сидит возле Сэй за столом. Он рассказывает, наверное, какую-то шутку и она смеется. Морщины возле ее лица образуют круг, и кажется, будто она единственный свет в этой комнате. Я восхищаюсь ее умением жить. Жить после всего. Она запрокидывает голову и хохочет, я невольно улыбаюсь от этой картины, от чувства умиротворенности, которое греет меня изнутри. Но ее голос, ее смех, ее плачь, ее непролитые слезы возвращают меня в реальность. Голос Койн и смех Сноу. Голос распорядителей и звук пушки. Голос моего отца, певшего на кухне нашего старого дома. Я сажусь за стол и велю себе успокоиться. — Доброе утро, Китнисс, — говорит он. Ненавижу его голос. Ненавижу легкую хрипцу, когда он стесняется. Ненавижу, когда он откашливается перед тем, как начать говорить. Ненавижу за то, что он признался мне в любви перед миллионами капитолийцами. Ненавижу его за то, что он сидит сейчас передо мной, но он уже не тот. Не мой Пит. Я киваю в знак приветствия, боясь, что если начну говорить с ним, кинусь с плачем и криками прямо на него. — Милая, все в порядке? Ты так быстро убежала, — Сэй касается моего плеча, и я говорю себе не дергаться от ее прикосновения. Внимательные взгляды Пита и Сальной Сэй прожигают меня, поэтому я смотрю на стол. — Да, все в порядке, — вру я. Сэй лишь хлопает меня по плечу и отходит, взять чашки. Я упорно смотрю только на стол, но боковым зрением вижу, что Пит все еще не отводит взгляд. — Все в порядке, — говорю я еще раз, скорее себе, чем ему. Сальная Сэй накладывает каждому порцию вареной картошки и рыбную котлету. Пит наливает чай. Я сижу за столом и смотрю на свои руки, покрытые шрамами. Ребенок. Может у Катона, Рути, Лисы, Диадемы, Цепа, у них тоже были бы дети. У Прим. Согласилась бы она после всего этого когда-нибудь на ребенка? Думаю, да. Но нет, Капитолий распорядился иначе. Я мысленно смеюсь с того, как я могла быть такой слепой. — Как продвигаются дела в Котле? — спрашивает он у Сэй, в то время как я вожу вилкой по своей тарелке. Я начинаю ненавидеть его голос. Его вежливость. — Уже лучше, хотят восстановить его до конца зимы, но обещают морозы, так что не знаю, как получиться. Я делаю глубокий вздох, в то время как Сальная Сэй продолжает. — Я видела вы, ребята, купили дров. Очень хорошо. — Да. Спасибо, что посоветовали Линка. — Линк. Линк, — говорит она, словно пробуя его имя на вкус, — тяжело ему пришлось: и сын и жена сгорели заживо. Он пытался их спасти, да ничего не вышло. Хорошо хоть его самого вытянули. Я невольно вспоминаю ожоги на его руке. Сколько еще таких людей? С уродливыми ожогами и мертвыми душами? С ожогами внутри. Я краем глаза замечаю, как свитер рукава задрался, обнажив мой собственный ожог. Мерзость. Я быстро тяну рукав и прячу руки на коленях. Я допиваю свой остывший чай и даже не пробую вслушиваться в их разговор. Я думаю о былых временах. О том, как мы ходили в лес с отцом. Когда я была счастлива. Когда можно было, не задумываться проживешь ли ты до конца месяца, или нет? Когда я жила лесом. Когда позже самым главным стало выжить. Выжить на Голодных Играх. Выжить на войне против Капитолия. Выжить и показать всем пример. Пример. Я Пример того, что я только и умею выживать. Сэй встает из-за стола и шутливо ударяет Пита в плечо, он посылает ей улыбку и она, смеясь, идет к коридору. Я даже не хочу знать, что произошло. Я так очарована былой улыбкой Пита, что на секунду забываю, где я нахожусь. Это не одна из тех ослепительных улыбок, которые он посылал публике при разговоре с Цезарем, это та улыбка, которую я могла наблюдать, когда он приходил к нам в дом на ужин, когда мы просыпались в объятьях друг друга, когда мы вместе делали книгу, когда мы говорили, что спасаем друг друга. - Ты до сих пор пытаешься спасти меня. Правда или ложь? - Правда... потому что, это то, что мы оба делаем, спасаем друг друга... Я до боли сжимаю свои запястья и отвожу взгляд. Слышу тихий голос Сэй из коридора, и, кажется, она что-то говорит мне, но я не могу услышать. Я продолжаю сидеть за столом, даже тогда когда Пит, встает, чтобы помыть посуду. Он что-то говорит себе под нос, но я не могу разобрать. Я фокусирую свой взгляд на его коричневом свитере с замысловатым узором белого цвета и шуме льющейся воды. На том, что он оборачивается и ловит мой взгляд, когда я вспоминаю его. Вспоминаю его привычки. Питаюсь понять, как мне вести себя. Ребенок. Финник. — Ты сразу полюбил Энни? — Нет. Она завладела моим сердцем постепенно. Я разглядываю свои руки, покрытые ранами, пряча свой уродливый шрам в рукаве свитера. Пит повышает голос, чтобы сказать мне, что я и так уже знаю. Что он уходит. Я лишь киваю. Складываю руки на дубовой столешнице и кладу на них голову. – Я не буду рожать детей. – А я бы завел. Если бы жил не здесь. Я хмурюсь, чтобы сморгнуть подступающие слезы. Знал ли он? Я скучаю по его смеху, обаятельной улыбке, по тому, как он разговаривал с Энни. По тому, как он увидел своего ребенка. Я скучаю по тому, чего не было. Я слышу звук закрывающей двери и ударяю кулаками по столу. Бью и бью до тех пор, пока не чувствую физическую боль. Я кутаюсь в плед, сидя в кресле-качалке перед горящим камином. Пламя похоже на одно из изделий Цинны. Я закрываю уши руками из-за телефонного звонка. Я еще раз повторяю себе, почему я не буду брать трубку. Не знаю, сколько я сижу, но мой слух привлекают какие-то шаги на улице. Я на носочках крадусь к окну и аккуратно выглядываю, стараясь быть незаметной. Пит поливает розы. Серьезно? Поливает их зимой? Я замечаю, как он ходит из квартиры с кастрюлей воды, нет не просто воды, а кипятка, и поливает свои розы. Розы. Розы Примроуз. Примроуз Эвердин. Я доброволец. Я потираю голову, пытаясь отогнать от себя все мысли. Обуваю ботинки, стараясь не думать, что когда-то я ходила в них в лес. Накидываю на себя пальто и выхожу на улицу. Я обхожу дом и останавливаюсь за Питом. Сердце болезненно сжимается при мысли, что когда-то он был влюблен в меня. — Что ты делаешь? — Хочу, чтобы оттаяла земля, — отвечает он, даже не обернувшись ко мне. — Зачем? Ночью она ведь все равно замерзнет. — Завтра утром я опять полью ее. Я переминаюсь с ноги на ногу, от холода и от неловкости ситуации. — Могу я тебе помочь? Он выливает кипяток на замерзшую землю и почти не хромая подходит ко мне, и оценивающее смотрит на продленную работу. — Еще пару кастрюль и на сегодня хватит, — отвечает он и возвращается в дом. Я иду за ним, не зная, было ли это для меня приглашением. Внутри его дом совершенно не изменился. Разве что не видно ни одной картины, наверное, они в другой комнате. Я иду за ним по пятам на кухню, где уже закипела кастрюля со следующей водой. Он набирает воду из-под крана в пустую кастрюлю, в то время как я выключаю закипевшую. Он берет закипевшую воду и выходит на улицу, когда я зажигаю огонь под следующей кастрюлей и следую за ним. Я удивляюсь тому, как синхронны наши движения, как мы понимает друг друга. Я подхожу к нему и без слов помогаю ему поднять клеенку и одеяла, которыми укрыты розы. Я придерживаю их, чтобы вода не расплескалась, пока он поливает их кипятком. Мы проделываем поливку три раза. В душе я очень надеюсь, что он попросит меня помочь ему завтра. Когда мы относим, пустую кастрюлю к нему на кухню, наступает неловкая тишины. Я разрываюсь между тем, чтобы убежать, и попросить его провести со мной еще немного времени. Я нуждаюсь в его обществе. Я хочу сказать ему что-то, хоть что-то, чтобы избежать его внимательного взгляда, от которого у меня по коже бегут мурашки. Я вспоминаю, как пальцы Пита впиваются мне в шею, и невольно отступаю назад. Тру шею рукой пытаясь избежать его взгляда. — Могу я пригласить тебя на чай? — Хочешь чай? Говорим мы одновременно. После этого его лицо смягчается, и мы издаем облегченный выдох. — Да, конечно. С удовольствием, — отвечает он на мой вопрос. Я киваю по направлению к двери. Не могу больше оставаться в его доме. Он служит напоминанием о моем напарнике. О том, кто спас меня поджаренным хлебом. Я уверенно иду, надеясь, что ему приятно мое общество. На улице значительно потемнело. И с вечером на Дистрикт помимо темноты опустился еще и холод. Я кутаюсь в холодное пальто, понимая, что за все это время я чертовски замерзла. — У тебя еще остался мятный чай? — спрашивает он и в его голосе слышаться веселые нотки. — А ты все еще варишь самый вкусный горячий шоколад в мире? Я сижу на диване с кружкой горячего шоколада в руках. От рук по телу расходиться тепло, или это чувство уюта в собственном доме, которого я не испытывала уже давно. Пит сидит возле меня на диване, который он специально передвинул поближе к камину. Я сижу, поджав под себя ноги, и стараюсь переводить взгляд на камин чаще, чем на него. За окном наступила ночь, хотя часы показывают только начало шестого. Темную гостиную освещает только горящий камин и радуюсь тому, что мой напарник не сможет увидеть моего лица. Я время от времени зеваю, но не хочу ложиться спать, потому что все равно не смогу уснуть. Не хочу видеть окровавленные тела. Не хочу слышать звук пушки или детский смех. — Я завидовал тебе. Мне нравилось приходить к вам по вечерам или на завтрак с буханкой еще теплого хлеба или же свежеиспеченного торта. Я однажды принес Прим конфеты, купил, когда ходил к родителям в пекарню, она так радовалась. Жаль, что я не угостил ее ими еще раз, — рассказывает он, пытаясь избегать моего взгляда. Я даже не знала, что он думает об этом. — Что это были за конфеты? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал нормально, но, кажется, я проваливаю это задание. Глаза Пита находят мои и мне хочется дотронуться до него. — Леденцы с лимонной начинкой. Я делаю большой глоток, и горячий шоколад обжигает мое горло. Но при этом согревает мои внутренности. Сжигая их дотла. — Я помню, они ей так понравились, мы с мамой даже попробовать их не успели, — я ловлю себя на том, что улыбаюсь воспоминаниям о ней, но быстро спешу это исправить. Он замечает, но не спешит что-то сказать. — Не делай этого, не переставай жить радоваться жизни. Она бы хотела этого. Она хотела бы жить. Это она должна была радоваться жизни. И откуда ему знать, чего она хотела? Как он может сейчас этого говорить? — Они хотели сделать из нее врача? — я сжимаю ладони после его вопроса. Руки начинают неметь. Я ставлю чашку на маленький столик, стараясь, чтобы он не заметил, что мои руки дрожат. Я киваю. В носу защипало, слезы начали подступать, но последнее что я хочу сейчас, так это расплакаться перед Питом. Я стараюсь не смотреть ему в глаза, стараюсь избегать их. Да вот только, смотреть на его руки, еще хуже. На некоторых пальцах еще остались рубцы, вокруг запястья красные шрамы, которые, не смотря на пройденное время, все еще не смогли зажить до конца. Его ладони покрыты тонкими красными полосками, несмотря на плохое освещение, я все еще помню, что они там есть. И как они там появились. Если быть точнее, из-за кого они там появились. Его руки кажутся размытыми. Я вытираю слезы. Раны на ладонях начинаю печь из-за слез, но я лишь продолжаю вытирать слезы. «Арена нас всех порядком искалечила — тебе не кажется? Или ты до сих пор чувствуешь себя той девочкой, которая вызвалась добровольцем вместо сестры?» Голос Джоанны звучит у меня в голове и виню себя, что вспоминаю ее слова сейчас. Я закрываю лицо руками и отворачиваюсь. Слезы бесшумно начинают течь, и прикусываю нижнюю губы, что бы ни издать всхлип. К горлу подступает комок, и я стараюсь его проглотить. Мне нужно объяснить ему.. Я чувствую, как его руки обнимают меня, и я утыкаюсь носом в его грудь. Щекой чувствую шерсть его теплого свитера. Я обнимаю его за талию, в то время как он одно рукой успокаивающе гладит меня по спине, а другой ближе прижимает к себе. Я не могу остановить слезы. Этот момент мне кажется таким знакомым. Сколько раз я могла, была обнимать его просто так раньше? Не на камеры. Я сцепляю руки за его спиной в замок и сжимаю до боли пальцы, чтобы успокоиться. Я перевожу взгляд на камин, и в одно мгновение мне становиться легче. То ли от тепла огня, то ли от близости Пита. Его голос нарушает тишину: — Иногда мне снится, что Дистрикт 12 в огне. Везде бомбы. С одной стороны я хотел бы узнать, что именно с ними случилось, быстрая смерть, или адские мучения в агониях? Мне часто снится, как я прохожу здесь, когда люди бегут.. с их тел стекает оболочка плоти. Волосы, одежда все в огне. Они пытаются спастись ценой других жизней, но стоило ли оно того? Я задерживаю дыхание, в то время как он продолжает: — Я не могу приходить к Пекарне, но это единственное что у меня осталось. Я не могу не думать, где они были в тот момент. Пёк ли мой отец торт на продажу. Заливала ли мама формочки кремом. Шутили ли братья друг над другом. Или они смотрели телевизор. Я не могу об это не думать. — Я пела сегодня утром. Это помогает мне. Хотя, мне кажется, что умереть на Арене было бы легче, чем жить сейчас. Мое признание отбирает у меня все силы. Я чувствую, как медленно засыпаю, но продолжаю упорно смотреть на огонь. Я слышу, как он тяжело вздохнул и как его руки остановились на моей спине. Но через секунду продолжили гладить меня. — Переродки преследуют меня. Я не могу проснуться. Я смотрю на то, как они разрываю то тело Катона, то тебя. Я сцепляю руки и сильнее прижимаю его к себе, чтобы дать его понять, что я тут и никуда не уйду. До тех пор, пока он сам не выгонит меня. Я закрываю глаза, фокусирую внимание на его голосе. — Я понимаю, что это сон, но ничего не могу поделать. — А рисование помогает тебе справиться с ними? Справиться с кошмарами, — мой голос хриплый и я чувствую безопасность в объятьях Пита. Я растворяюсь, становлюсь нежно-оранжевой краской на одной из его картин. Он что-то отвечает, но я уже не слышу. Я чувствую, как он рисует какой-то узор на моей спине и как его дыхание обжигает мой затылок. Под щекой я чувствую теплую шерсть его свитера. Я не хочу, чтобы этот момент закончился. Я хочу попросить его остаться со мной. Попросить его помочь мне справиться с моими кошмарами. Попросить его заснуть вмести со мной. Но у меня нет сил, чтобы произнести это. Кажется, я засыпаю счастливой.