Путь длиною в милю

Я зажмуриваю глаза и несколько раз моргаю. Зажимаю руками уши и зарываюсь головой в подушку. Хватаю одеяло и накрываю им свое лицо. Делаю глубокие вздохи, пытаясь сдержать слезы. Мои плечи сотрясаются от рыданий, которые я безуспешно пытаюсь сдержать. Резко поднявшись на ноги, я с воплем срываю одеяло с матраса и швыряю его через комнату. Тыльной стороной ладони я стираю слезы, которые продолжают течь. Выстрел пушки и пинаю ногой матрас, лежавший на полу. – Замолчи! Замолчи! – кричу я. Яростно сжимая кулаки, оглядываюсь по сторонам: что бы еще такое бросить. Я хватаю подушку и кидаю ее в дверь комнаты. Ухватившись за края комода и издав очередной вопль, я отодвигаю его в сторону, после чего рывком выдергиваю ящики и разбрасываю по комнате их содержимое. Жемчужина Пита теряется в разбросанных вещах, но мне все равно. Я кидаю свой медальон в противоположенную стену, и он разбивается на три части. Я измеряю комнату быстрыми шагами, швыряя и пиная все, что попадается на пути. Я хватаю темные шторы, обрамляющие окна и настойчиво дергаю, пока они не устеляются к моим ногам. Я дергаю тюль до тех пор, пока карниз не обрывается и не падает на пол. Я беру в руки стул, и что есть мочи кидаю его во входную дверь. Ножки и спинка отваливаются, и я кидаю их еще раз в дверцы шкафа. Я подхожу к сложенным в углу комнаты коробкам. Беру верхнюю, даже не взглянув, что внутри, изо всех сил швыряю в стену. Книги, бижутерия, косметика, пара туфель все падает на пол. – Ненавижу тебя! – кричу я. – Ненавижу! Я продолжаю швырять все, что попадается под руку. Я кричу ругательства и ощущая на губах соленые слезы, струящиеся по щекам. Сзади меня неожиданно обхватывают руки и пригвождают к месту. Не отдавая себе отчета, я продолжаю дергаться, лягаться и вопить. – Ненавижу тебя! – кричу я Питу. – Ненавижу! Отпусти меня! Его руки крепко меня держат, но я продолжаю кричать ругательства ему в лицо. Я наступаю ему на ноги своими ногами, я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но ничего не получается. – Успокойся. Это всего лишь я, – тихо говорит он мне в ухо, не собираясь отпускать. Я слышу его, но продолжаю дергаться. Не хочу слушать его. Я пытаюсь вырваться, но он лишь сильней сжимает меня. – Не трогай меня! – царапая его за руки, во всю глотку ору я. И опять это не вызывает у него никакой реакции. – Не трогай меня! Пожалуйста! Отпусти! Ну, пожалуйста! Я продолжаю кричать и дергаться в его руках, и у меня уже совершенно не остается сил, чтобы бороться с ним. – Не трогай меня. Прошу тебя! – уже тихо, охрипшим от ора голосом, говорю я. Пит что-то говорит мне, но у меня не хватает сил сосредоточиться на его словах. Я постепенно обмякаю в его руках, время от времени умоляя его оставить меня в покое. Слезы не утихают, отнимая у меня все силы. Я плачу, даже тогда, когда я приказываю себе успокоиться. Мое тело превращается в потоки слезы и чувствую, что готова разлиться, если он меня отпустит. Слабею и позволяю ему себя успокоить. Я чувствую угрызения совести за то, что позволила ему помочь мне, но сейчас, мне наплевать. Он отпускает меня и кладет руки мне на плечи, поворачивая к себе. У меня нет сил, чтобы посмотреть на него. Я припадаю к его груди и, не переставая рыдать, прижимаюсь щекой к его сердцу. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в его умеренное сердцебиение и мне становиться стыдно перед ним, за то, что он увидел. Я хочу накричать на него и прогнать, но мне так тепло и спокойно в его руках и у меня не хватает сил, чтобы пошевелиться. Его подбородок лежит на моем затылке, и он тихо что-то шепчет мне на ухо, но я не могу расслышать. Обнимаю Пита за талию и сосредотачиваюсь на его руке, которая перебирает мои волосы. Мне становиться плохо, то ли от всех пролитых слез, то ли из-за его близости и мои ноги подкашиваются. Я чувствую, как его руки подхватывают меня. ___________________________________________________________________________________________________________ Я просыпаюсь и чувствую, что рядом на кровати пусто. Пытаюсь нащупать тепло Прим, но под пальцами лишь шерстяное одеяло. На груди выступили капли холодного пота. Чувствую страх. Чувствую, что тепла моего напарника нет возле меня, точно так же как не было тепла Прим в то утро роковой Жатвы. Я начинаю судорожно хватать одеяло руками. Пульс стучит в висках, и я давлюсь собственным дыханием. Я кричу ее имя, захлебываясь слезами. Мой голос ломается, и я начинаю бить руками обивку матраса. Я слышу чьи-то быстрые шаги на лестнице и хочу, чтобы это были родители, которые сказали бы мне, что все это сон, что все будет хорошо. Я отворачиваюсь лицом к окну, надеясь, что Пит уйдет. Слезы стекают на подушку, и я сильнее обхватываю себя руками. Я закусываю губу, чтобы не всхлипывать вслух. Я слушаю его тихие шаги по комнате. Слышу, как звенит пустой поднос, когда он ставит его на тумбочку. Я прислушиваюсь к каждому его движению, каждому взмаху руки или сбитому дыханию. Он ходит по комнате, собирая осколки сегодняшнего утра. Мне становиться стыдно. Стыдно за то, что он успокоил меня. Стыдно, что сейчас он убирает. Убирает за мной. Как за маленьким ребенком. А я совершенно не нуждаюсь в его подачках. Я сильнее закутываюсь в одеяло. Зарываюсь лицом в подушку, чтобы он не услышал, что я рыдаю навзрыд. Его руки осторожно поворачивают меня, чтобы я смогла удобнее сесть на матрасе. Мои ноги замерзли, но я ни за что не признаюсь в этом. Закрыв лицо руками, никак не могу успокоиться. Плечи сотрясаются от немого плача, когда его руки обхватывают меня. Я позволяю ему себя успокоить. Позволяю ему обнять меня. Я слышу, как сильно стучит его сердце у меня возле щеки, я чувствую, как он осторожно гладит меня по спине, а другой рукой крепко прижимает меня. Я закрываю глаза и стараюсь запомнить этот момент. Сохранить его в своем подсознании. Я боюсь, и одновременно с нетерпением жду того момента, когда он меня отпустит. Он что-то шепчет мне на ухо, но его голос кажется оглушительным в этой тишине. Я бормочу что-то невнятное в ответ, но тут же замолкаю, когда он начинает напевать мотив какой-то песни. Его голос настолько тихий, что мне приходиться придвинуться ближе, чтобы разобрать слова. Песня Долины. Та, которую я пела в школе. Та, которую он слышал. Я стараюсь понять, понимает ли он что значит для меня эта песня, но когда он доходит до припева, все мыли, исчезают. Его тихий голос ломается на верхних нотах, но, несмотря на это, успокаивает меня. Его руки укачиваю меня в такт музыке, пока я закрываю глаза и сильнее прижимаюсь к нему. – Ее тепло. Когда у нее не было кошмаров, она спала со мной. И когда я.. – в горле застрял комок, и я откашливаюсь, – когда я проснулась одна, как в день Жатвы. Я плачу неуверенная понимает ли Пит, что я пытаюсь донести до него. Его пальцы переплетаются с моими, и я сильнее сжимаю наши руки в знак поддержки. Он целует меня в затылок. Крепче прижимая к себе. — Несмотря на это, она все равно останется с тобой, и ты останешься ее сестрой, — он говорит это с такой нежностью, что мне хочется обнять его еще сильнее, если это вообще возможно, и больше не выпускать из своих объятий. — Точно так же.. — все, что мне удается из себя выдавить, но ему и не нужно просить меня сказать еще раз, он понимает меня, как никто другой. — Да, точно так же, как я останусь сыном для своих родителей. — Так ты простил ее? — я говорю как можно тише. Мы еще не говорили на эту тему, и я не знаю, стоит ли поднимать ее сейчас. Он молчит слишком долго, из-за чего я мысленно начинаю упрекать себя за то, что вообще заговорила об этом, но вскоре Пит отвечает: — Я знаю, что так нельзя говорить, она ведь все-таки была.. — его голос так дрожит, но лицо настолько серьезное, — она моя мама, но я не могу. Просто не могу. Знаю, что должен ее простить, но сейчас я нет, не могу. Тогда, когда на площади перед 75-ми Играми, нам не дали время попрощаться я был рад этому, потому что я не хотел ее видеть. Возможно отца или братьев, но не ее. А сейчас, я бы отдал все, чтобы хоть мельком взглянуть на нее. Увидеть еще один ее строгий взгляд. Ее мешки под глазами и обветряные губы. Она сниться мне, но я хотел бы увидеть ее живой, а не частью воспоминаний. Я думаю о том, какой она была на самом деле. Может она была вовсе не такой, как ее все видели, может, именно жизнь сделала ее такой. Я представляю матерь Пита с такими же глазами, цвета океана, и понимаю, что совершенно не помню ее лицо. Мне становиться не по себе. Я не могу судить ее или осуждать, но то, как она обращалась с собственным сыном непростительно. После нашего переезда в дом победителей, я видела, что она приходила только два раза. Он предлагал ей переехать, но она отказалась, настаивая на том, что не хочет оставлять пекарню, а отец и словом не обмолвился. Но, то, как он на меня смотрел, как будто видел насквозь, заставляло меня съеживаться. Знал ли он, что это была игра? Возможно. Хоть я его и не знала хорошо, я была уверена: он был на моей стороне. Его свитер мокрый от моих слез. Пит приподнимается на локте, чтобы заглянуть в мое лицо. Пытаюсь прикрыть свои раскрасневшееся глаза. Шмыгаю носом, вытирая лицо рукавом своей футболки. Я, стараясь избегать его глаз, ложусь, откидываюсь головой на подушки. — Принести тебе что-нибудь? — спрашивает он. — Да, — также тихо шепчу я, сжимая в своей руке его свитер. — Что-нибудь конкретное? — Не знаю. — Как насчет тёплого молока со смородиновым кексом? - в его голосе слышался намёк на улыбку. — Где же ты взял смородину? Наши пальцы все еще были переплетены, и он стал поглаживать мое запястье большим пальцем. — Заморозил ещё прошлым летом. Только. Тсс никому не говори. Я отпускаю его свитер, чтобы рукой прикрыть свою улыбку. И тут же прихожу в себя. Прим. Это она должна сейчас улыбаться. Пит аккуратно встает, отпускает мою руку, но на выходе оборачивается. — Как на счёт тоста? Я пожимаю плечами. — С малиновым вареньем? Я снова пожимаю плечами. — Никуда не уходи! — говорит он и закрывает за собой дверь. Как будто я могла. А если бы и могла, то никуда и не собиралась. Я слышу его громкие шаги на лестнице. То, как он шаркает ногами когда ходит. И это тоже моя вина. Я осматриваю беспорядок в комнате. Заливаюсь краскою из-за того, что Пит все это видел. Он не обязан приходить и успокаивать меня каждый раз, когда станет невыносимо больно. Я вытираю лицо руками. Зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на шрамы. Пит приносит в одной руке подушку с дивана из гостиной и уходит. Но вскоре возвращается подносом еды. Ставит его на край матраса, а сам садится на подушку, на полу. Я смотрю на его руки. Следы ожогов. Некоторые уже почти зажили, а другие останутся с ним до конца его жизни. Так же как и мой шрам. Круги под его глазами похожи на синяки. И как я раньше не могла этого заметить. Языки пламени лизнули его лоб и спалили брови, но сейчас об этом напоминает лишь белая линия, которая тянется от левого виска к бровям. Его яркие глаза кажутся, такими живыми и молодыми, по сравнению со шрамами и морщинами на его лице. Я наслаждаюсь теплым молоком, которое напоминает мне о былых временах. О временах, которые уже не вернуть. Тост с малиновым вареньем напоминает мне о прошлых зимах, проведенных в этом доме с Питом, с моей семьей. Когда я думала, что так будет всегда. Что он станет моей семьей. Мы едим в полной тишине и от этого мне становиться не о себе. — Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что это все ненастоящее, все лишь сон. Мы только сели в поезд и едем на наши Первые игры. Его голос спокойный и уверенный, но я не могу сдержать подступивший комок. — Я просыпаюсь в агониях из-за того, что меня убивает Катон, или же тебя убивает Цеп, и я просто сгниваю в этой пещере. Его голос продолжал медленно убивать меня. Я отворачиваюсь от него, не желая, чтобы он стал свидетелем очередной истерики. Разбитый медальон валяется в правом углу комнаты и на меня уставилось радостное лицо Гейла. Я морщусь от ужасных воспоминаний. - Ты в порядке? - спрашивает он, повернувшись ко мне. - Нет, - отвечаю я. Мое горло болит от рыданий, поэтому голос немного охрип. Он поднимает руку и откидывает волосы с моего лица, едва прикасаясь пальцами к лицу. Комок никуда не уходит, а наоборот, становился все больше. Слезы побежали по моим щекам, и я не успела опомниться, как уже рыдала навзрыд. Пит ничего не сказал. Он просто сидел, молча со мной. Я даже не осознавала, что он держал меня за руку, пока мои слезы не иссякли. Успокоившись, я вытерла пару слезинок с лица. Пит ставит поднос на пол, а сам ложится возле меня. Я устраиваю свою голову у него на груди. Наши пальцы все еще переплетены, и я не могу не радоваться тому, как уверенно его рука лежит в моей. Как моя рука лежит в его руке. Его руки стали такими худыми, но не настолько как мои. Он поднимает мою руку и держит ее перед своим лицом, поворачивая ее, будто очарован ею. — Такая хрупкая, что я боюсь сломать ее. Тебе нужно больше есть. Я сильнее сжимаю его руку, давая понять, что больше чем есть, он меня уже не сломает. Его свободная рука перебирает мои волосы, а мне стыдно вспомнить, когда я расчесывала их в последний раз. Я наслаждаюсь его умеренным сердцебиением возле моей щеки. — Ты не виновата. Ты просто хотела спасти свою семью, — шепчет он мне. Но началось то всё с того, что я хотела спасти тебя. — Ты подарила людям надежду, ту, которая спасла их. Но она же сожгла меня. — Ты подарила им будущее. Пожертвовав своим. Кажется, что органы медленно сгорают. Искры строят ямы в желудке. Мой мозг плавиться, и превращается в одно из блюд, которые подавали на нашей с Питом «помолвке» в Капитолии. Я мысленно смеюсь, потому что помню, что капитолийцы делали с едой. Его близость сжигает меня дотла и восстанавливает из пепла одновременно. — Огонь занялся. И если сгорим мы, вы сгорите вместе с нами! Я зарываюсь лицом в его свитер и шепчу: — Я так устала. От всего этого. Что мне делать? Я не знаю. Она везде. Она преследует меня в этом доме. Она буквально повсюду. В каждом уголке. Я слышу ее смех, и от этого становиться еще больнее. И огонь.. — меня душат собственные слезы, — уже сгорел и сжег меня вместе с собой. Я не успеваю вытирать слезы. Его рука, перебирающая мои волосы, останавливается, и он приобнимает меня за плечи. — Знаешь, что я никогда не забуду? Я повернулась лицом к нему, чтобы лучше видеть его. Глаза у него стали влажными. Пит сглотнул душивший его комок и сильно меня сжал. — Никогда не забуду, как они кричали, — проговорил он, давясь слезами. — Разве я могу себя не винить? Я тоже заплакала. Теплые ручейки с моего лица стекали на мою подушку. — Я помню крики Джоанны из соседней камеры. Крики Дария. Ну не совсем крики, он был немым. То как он мычал. Жуткие звуки. Как ему отрывали пальцы, один за другим. Ногти. Ноги. Уши. Ребра. И все это на протяжении нескольких дней. Я зажмуриваюсь не в силах все это себе представить. Я не хочу слушать дальше, но понимаю, что все это из-за меня. Так что я обязана выслушать его. — Они оставляли его на столе в луже собственной крови, и приходили, чтобы продолжить пытать через несколько часов. Они его били, загоняли под кожу иголки, и метал, а потом медленно отрезали эти части. И я не мог ему помочь. Понимаешь? Я бы лишь жалким зрителем. Его голос околдовывал меня. Я стараюсь сконцентрировать свое внимание на его голосе, а не на тех вещах, которые он говорит. Я поднимаю голову, чтобы лучше рассмотреть его лицо. В глазах у него стоят слезы, когда он рассказывает о пережитых им ужасах. Он никогда прежде не рассказывал мне это. Я судорожно сглотнула застрявший в горле ком. Я тянусь, чтобы крепче обнять его, но он отпускает мою руку. Пит сжимает зубы и мычит мне что-то. Он подтягивает колени к груди и крепко хватается руками за волосы. Я пугаюсь, что он может вырвать свои пряди. Его тело содрогается, а я не могу понять из-за чего. Из-за болезненных слез или из-за жестоких воспоминаний? Он сжимает волосы в кулаки так, что белеют костяшки. Я кладу руку ему на плечо, но он скидывает ее и сильнее зажмуривает глаза. Я тянусь к нему и прижимаю ладони к его щекам. Он открывает глаза, и они вспыхивают страданием, болью, словно он раненый солдат. И мы оба знаем, что так и есть. Мы оба раненые солдаты. Мертвые победители. Его зрачки расширились. Голос сорвался от гнева, и он кричал словно раненый боец. Я провожу ладонью по его дрожащему телу. По груди, по подбородку. Все его мышцы напряжены, и он смотрит куда угодно, только не на меня. Я крепко сжимаю его запястья, говоря ему, что он не виноват. Но не говорю самой главной правды. Не говорю, что виновата я, а не он. Звук его голоса пугает меня, но у меня нет права отступать сейчас. Сейчас, когда ему нужна была моя помощь. Глаза Пита повлажнели настолько, что слезы готовы хлынуть ручьем. Он прикрывает глаза руками. Ему нужно несколько минут, чтобы успокоиться и когда он убирает руки, его глаза становятся нормальными. Пит проводит ладонью по волосам, приглаживая их. Он крутит головой и тихо говорит: — Прости. Он выглядит усталым и приниженным. Он хватается за голову, раскаиваясь в своих криках. Я обнимаю его, пока он безустанно нашептывает мне извинения, роняя слезы. Я глажу его по плечу, ничего не говоря. Мне становиться не по себе. К горлу подкатывает желчь. И я понимаю, что мое сердце разбито. Я зажмуриваюсь, теряя самообладание. Горе затопило меня, и слезы хлынули ручьем. Я вцепляюсь в свитер Пита, переставая беспокоиться, что он может увидеть мое рыдающее тело. Боль топит меня. Терзает мою голову и внутренности. Сердце болезненно ноет. Я тот якорь, который мешает ему двигаться вперед. Я тот якорь, который мешает ему жить. Я думаю, что не вынесу это. Отворачиваюсь от него, задыхаясь в рыданиях. Пит прижимается головой к моей и нашептывает мне на ухо успокоительные слова. Он все повторяет «Прости», хотя это я должна просить у него прощения за его мертвую семью. Позволяю ему обнять себя, сцепляя пальцы за его спиной. Он, уткнувшись в изгиб моей шеи, шепчет мне, что все будет хорошо. Но это уже пройденный этап. Конечно, будет. Только не в нашей истории. Я аккуратно проделываю путь своей рукой к его. Это кажется мне таким важным движением, что мир вокруг замирает. Я поднимаю голову и тону в голубизне его глаз. Пит крепко сжимает мою руку, давая понять, что он со мной. А большего мне сейчас и не надо. Он со мной. И что будет завтра неважно.