Путь длиною в милю

Ее тело. Она кричит моля о пощаде, а я стреляю ей в голову снова и снова. Я сжимаю в руке простынь, мокрую от пота и сжимаю зубы почти до боли, чтобы не закричать. Мое тело горит. Руки судорожно трясутся. Спускаюсь по лестнице. Держусь холодными руками за перила, чтобы не скатиться кубарем вниз. Включаю свет в гостиной. Лютик греется возле горящего огня, и я думаю, что она была бы рада увидеть эту картину. За окном темно, значит, нужно подождать, прежде чем пойти к Питу. Я не видела Хеймитча неделями, но с рассказов Пита, я знаю хотя бы, что он жив. Старый пьяница. Сажусь в свое любимое кресло качалку. Нащупываю в кармане сбоку теплый плед. Поудобнее устраиваюсь, укрываюсь одеялом и засыпаю под звуки трескающегося огня. _______________________________ Голос отца и светлый смех Прим разрывают мое сердце с самого утра. Я делаю вид, что заправляю, прядь сальных волос, а на самом деле до боли сжимаю ухо. Его голос разрывает мои уши. А Пит, сидящий напротив, медленно убивает меня своей улыбкой. Я не могу забыть то, что он мне рассказал. Все те кошмары, что он видел и слышал полностью моя вина. Его боль там сильно отдается в моей груди, что мне приходится зажмуриться. Неужели я могла причинить ему такую боль? Неужели это была я? В голове эхом отдаются ноты Руты, и я встаю из-за стола. Ухожу из кухни, чтобы принять душ. Горячая вода приятно обжигает мои худые лопатки, и, привалившись к кафельным плиткам, я позволяю ей обтекать мое тело. Слышу голос Финника и невольно дергаюсь. Ребенок. Как я могла позволить ему умереть? Как я могла позволить ребенку остаться без отца? Как я могла подвести Энни? Лучше не поддавить слабости. Шагнуть в пропасть гораздо легче, чем из нее выбраться. Его голос отталкивается от стен ванной, и позволяю себе пусть слезу. Энни, милая Энни. Как я могла это допустить? Выйдя из душа, я натягиваю на себя футболку и спортивные штаны, распутываю крысиное гнездо мокрых волос. Бросаю грязные вещи, пропахшие потом, в угол к остальным. Я закрываю лицо руками и вспоминаю их свадьбу. Их поцелуи и их объятия. Даже не знаю, почему я плачу из-за зависти, или из-за боли, сжимающую мое сердце. Во рту пересыхает, руки дрожат. Мне хочется вопить, но я лишь закрываю глаза и заставляю себя спокойно дышать. Мой рассудок играет со мной в злые шуточки. Вдох. Выдох. Открываю дверь своей комнаты и чувствую сырой запах одиночества. Он словно окутывает этот коридор, этот этаж, этот дом в целом. Я спускаюсь по лестнице. Рыжий комок встречает меня своим шипением. Прохожу мимо него и легонько пинаю его носком в сторону. Жалкий кот! — Ты и я, мы обещали друг другу спасти его. Помнишь? Когда я спускаюсь в гостиною, Пит сидит с чашкой на диване перед камином. Я падаю на мягкую обивку возле него, но все равно недостаточно близко. Он подает мне со столика чашку и я с легкостью принимаю ее, шепча ему одними губами «Спасибо». Он застенчиво улыбается и мне хочется провести рукой по горбинке на его носу. Чай. Мятный чай. Я восстанавливаю свои воспоминания. Его руки, обнимающие меня. Наш тур победителей. Поезд. Поцелуи. Я вспоминаю даже Цезаря и нелепый парик Эффи. Вспоминаю расположение наших комнат. День перед Играми, проведенный на крыше тренировочного центра. Вспоминаю семью Руты. Слезы ее матери и обещание. Обещание, которое я не сдержала. Меня душит моя же безысходность. Меня душит моя печаль. Как я могу быть такой отвратительной? Мне хочется, чтобы кто-то убил меня. Прямо сейчас. Меня охватывает стыд, когда я тихо произношу: — Как ты думаешь, еще не поздно? Пит задумчиво оглядывается через плечо на окно, завешанное нелепыми занавесками, которые мне хочется сорвать с окна. — Что ты имеешь в виду? — Помочь им! — я втягиваю воздух и кажется, что мои лёгкие сейчас взорвутся. — Помочь семье Руты. Я знаю, что это было незаконно, но может это все-таки возможно? Отдавать им наши деньги? - Ооо.. Он тяжело вздыхает и мне становится страшно. Неужели я вновь потревожила его демонов? Его щеки покрываются румянцем. Но потом он берет меня за руку и говорит: — Я думаю, это отличная идея. Я тяжело выдыхаю и улыбаюсь сквозь слезы. Я поудобнее устраиваюсь на спинке дивана, пока он поглаживает мое запястье большим пальцем. Его руки теплые, но шершавые. Его улыбка искренняя, но глаза холодные. Куда же делся мой Пит? Он поднимает мою руку и хмуро рассматривает ее. Я чувствую себя экспонатом в музее. Он сплетает наши пальцы и хмурится. Я закрываю глаза, вспоминая прошлое: Прим, маму, отца, Гейла. И впервые я осознаю реальность: больше так не будет. Всего этого не повторится. Я кладу голову ему на плечо и вдыхаю аромат порошка. Его свитер чистый, хоть и застиранный до дыр. Наши пальцы лежат на диване между нами, и я мигаю, чтобы убедить себя, что это реальность. Камин тихо трещит, убеждая меня сгореть, вмести с ним. Лютик лениво развалился на одеяле, брошенном на полу. Хотела бы я, чтобы так было раньше. До всего. До ее смерти. До игр. Я произношу то, что меня грызет с того момента, как я увидела могилы на кладбище. Я задумываюсь над тем, как облегчить его судьбы и нахожу верный ответ. — Я хочу, чтобы у нее была могила. Чтобы я могла приходить к ней. Я не знаю, что стало с ее телом, но если есть хоть какая-то часть… Мои слезы душат меня, и вытираю нос, рукавом своей футболки, стараясь не запачкать Пита. — Я хочу, чтобы у нее была могила. Мне важно, чтобы хоть какая-то часть ее была здесь. В Дистрикте 12, со мной. Я не знаю, могу ли я спрашивать это у тебя, но возможно, ты хотел бы этого для своей семьи.. Я, плачу уткнувшись носом в его плечо. Он тихо шепчет мне в волосы: — Я поговорю с Хеймитчем. Если надо, позвоню Плутарху. Только пообещай мне, что позвонишь ей. Я зажмуриваюсь и сжимаю свою свободную ладонь в кулак. — Я не могу. Не могу. Не могу. — Я знаю, знаю, но пожалуйста, позвони ей, — он продолжает меня уговаривать, пока я тону в море своих сожалений. Он разжимает своей рукой мой кулак и крепче прижимает меня к себе. Я чувствую невесомые поцелуи на своих волосах, и, кажется, сильнее прижимаюсь к нему. Жмурюсь от вылитых слез и не могу выкинуть из головы мысли. Я его якорь. Я. Его. Якорь. Как после всего я могу продолжать его держать? ___________________________________________ Следующие дни я провожу в одиночестве. Я не спускаюсь к завтраку, но в обед Салли приносит мне еду в комнату. Я убираю свои разбросанные вещи. Разбитый медальон кладу на прикроватный столик и накрываю его чистой футболкой, чтобы никто не смог его увидеть. Прячу жемчужину, в ящик комода, проливая слезы о прошлом, которое уже не вернуть и будущем, которого никогда не будет. ______________________________________ После завтрака, когда Сэй и Пит уходят, я подхожу к камину. Огонь отвлекает мое внимание от письма, которое уже успело покрыться слоем пыли. Руки тянуться к огню, который кажется, мне живим. Я хватаю письмо с полки, и на мгновение у меня появляется идея бросить его в огонь. Бросить и забыть обо всем. Сжечь все свои воспоминания. Сжечь все свои сожаления. Пит за окном неустанно изо дня в день, после завтрака поливает свои розы. Несколько раз я видела засохшую краску на его пальцах, а это значит, что у него все хорошо. Ее почерк слишком мелкий, слишком дерганый, некоторые буквы размыты ее солеными слезами. Из-за воспоминаний о маме, я снова плачу. Она извиняется и извиняется, за то, что не была достаточно сильной матерью, за то, что ей стыдно, что она оставила меня справляться с этим одной. Внизу она написала номер, и я не думая хватаю трубку, набирая его. Гудки в трубке, кажется, длятся вечность. Горло дерет от пролитых слез, и я вытираю свой нос рукавом футболки. Облокачиваюсь на подоконник и выглядываю в окно. Наши розы накрыты одеялами, и я улыбаюсь сквозь слезы нашей работе. Нашей работе. — Да! — голос в трубке вырывает меня из раздумий. Шмыгаю носом не в силах говорить с ней. Ее голос разбивает мое сердце. Бодрый. Звонкий. — Мам.. — Ох, Китнисс.. — она протяжно вздыхает, и я слышу ее тихие рыданья на другом конце трубки. — Китнисс.. — ее голос дергается, и ее всхлипы проникают в мое ухо. Мы не говорим о самой Прим, но обе знаем, что наши слезы пролиты именно из-за нее. Мама рассказывает о своей работе в Четвёртом Дистрикте. О том, как они занимаются созданием госпиталя. Рассказывает о новорождённом Дэльфе. О том, как она помогает Энни. Я улыбаюсь сквозь слезы, представляя белый завиток волос на его макушке. Жаль, что Финник так его и не увидит. Я понимаю, что не знала Финника совсем. Его жизнь остается для меня загадкой, поэтому я прошу номер Энни у мамы. Записываю на каком-то обшарпанном клочке бумаги, который нахожу на кухне, и звоню ей. Вытираю слезы и зажмуриваю глаза. — Я слушаю! — она говорит тихо, но я могу слышать усталость в ее голосе. — Энни, привет. — О, Китнисс, я так рада, что ты мне позвонила. — Я тоже рада. И она рассказывает. Рассказывает о том, как она переживала. О том, как укачивая на руках новорожденного Дэльфа, она рассказывает о его отце. О том, что ей кажется, что Финник наблюдает за ней. Она не говорит, что проклинает свою судьбу каждый день. Она рассказывает, что благодарна ей за Дэльфа. Рассказывает и о том, как она сильно скучает по Финнику. Она носит кольцо, и не может забыть его белоснежную улыбку. Я плачу вмести с ней и понимаю, что хоть и не была ее подругой, но сейчас, она слишком много для меня значит. Мы прощаемся, и она предлагает мне приехать. Мой голос застывает, и я лишь мычу что-то нераздельно, чтобы не показать ей как мне больно от нашего разговора. Я выглядываю в окно и ловлю себя на том, что подсматриваю за Питом. Он трудиться не покладая рук и когда оборачивается, ловит мой взгляд в окне. Я прячусь за штору и закрываю свои опухшие глаза руками. ______________________________________ Когда через несколько дней я спускаюсь к завтраку на кухню, я чувствую, что некий камень упал с моей души. Телефон продолжает звонить, как-бы моля меня о том, чтобы я взяла трубку, но я прохожу мимо него, игнорируя. Еще не войдя, я слышу звонкий смех Пита. Вдох. Выдох. Его смех отрывается от пола и залечивает мои раны оставшиеся после огненных крыльев. Детский, более звонкий голос подражает ему, и я, хмурясь, вхожу в кухню. Пит сидит на стуле, напротив внучки Сэй, что-то показывая ей на листке бумаги. Сэй оборачивается, когда я вхожу. Я улыбаюсь им — хотя в душе мне вовсе не хочется улыбаться. — Всем доброе утро! — здороваюсь я, садясь на стул, возле девочки. — Доброе! — отзываются они хором. Я кладу руки на стол, и понимаю, что мир перестает вращаться. Эти трое становятся моей толпой, и я смущенно улыбаюсь Питу, отвечая на его молчаливый вопрос. Завтрак становится пыткой из-за того, что я не могу избавиться от своих назойливых мыслей. Добро пожаловать в Дистрикт Двенадцать. Могилы здесь для вас уже вырыты. Я скармливаю свой бекон Лютику, и прячу дрожащие руки на коленях. Прочищаю свое горло. Кожа покрывается холодным потом. Сердце стучит молотом в груди. Я приглаживаю рукой жирные волосы, надеясь, что никто не видит, как дрожат мои руки. Пит вопросительно смотрит на меня из другого конца комнаты, спрашивая одними губами: «Ты в порядке?», но я лишь отворачиваюсь к окну. Старательно избегаю его пристального взгляда, но когда снова смотрю на него, вижу тот же вопрос. Я быстро киваю, вставая из-за стола. Внучка Сэй спрашивает о чем-то Пита, и он отвечает, все еще наблюдая за мной глазами. Я стою, не зная, что мне делать, и когда девочка смотрит на меня, я понимаю, что даже не знаю ее имя. Как я могу не знать ее имя, если она столько раз приходила сюда. Я отвратительна сама себе. — Ты в порядке? —Да, конечно. —Думаю, ты врешь. Я бегу в ванную комнату на первом этаже, не уверенная, что у меня хватит сил, чтобы добежать до нее. На шее выступили капли холодного пота. Я чувствую головокружение. Потолок завертелся. Закрываю за собой дверь на защелку и останавливаюсь перед зеркалом. Пытаюсь улыбнуться своему отражению, но вижу лишь незнакомую мне девушку. Жирные волосы, темные круги под глазами, лицо покрытое слоем пота. Горестно рыдая, она смотрит на меня. Эти слезы приводят меня в бешенство. Моя кровь кипит в жилах, но я лишь открываю кран с холодной водой и брызгаю ей лицо. Вода попадает на рубашку, охлаждая мой порыв разбить что-то. Я хочу сказать своему отражению, что все будет хорошо, хоть сама и не верю в это, но все плывет. Все становится в черную крапинку, и я не могу сфокусировать свой взгляд на чем-то одном. Затылок ужасно болит, как будто кто-то пытается выбраться из моей головы. Я пытаюсь схватиться рукой за зеркало, но оно разбивается об пол на тысячу сверкающих осколков. Я пытаюсь схватиться рукой за дверь, жалея вообще, что я ее закрыла, но налетаю на полку. Все шампуни, крема, всё падает мне под ноги. Я дергаю за защелку, думая: «Только не сейчас! Только не сейчас!». Я спотыкаюсь и падаю на кафельный пол. Боль в коленях кажется такой далекой, по сравнению с болью в моей груди. Я бьюсь плечом об закрытую дверь не в силах поднять руку. С трудом поднимаюсь на ноги и сильнее толкаю дверь. Сумасшествие. Я пробираюсь в гостиную, как вор в собственном доме и падаю на диван. Закрываю глаза, а когда их открываю, надо мной нависает встревоженное лицо Пита. Боль в коленях и плече, сейчас, кажется, еще ярче и мычу что-то нераздельное, когда Пит, пытается поднять меня с дивана. Он тянет меня за здоровую руку, чтобы поднять, но я оказываюсь проворнее и отталкиваю ее от себя. Его лицо ничего не выражает. Он каким-то образом поднимает меня на ноги, но я начинаю колотить его в грудь. Почему он не может отвязаться от меня? — Хватит! Хватит! — кричу я ему. Его хватка на моих плечах сильнее, но я даю ему пощечину. Бью его по щекам вновь и вновь. Продолжаю нападать на него, пока мои руки не болят от пощечин. Его лицо остается непроницаемым, лишь красные следы на щеках от моих ударов. Он отпускает мои плечи, прижимая руки к своим бокам. Я продолжаю толкать его в грудь, пока резкая боль не прокалывает мое плечо. Мои легкие горят, а из-за слез, я не могу ничего видеть. Сумасшествие. Мои колени подгибаются, и я чувствую боль в своих ногах, но он ловит меня до того, как я падаю. Я закрываю глаза, вдыхая сладкий аромат его парфюма. Моя голова болит. Ноты Руты и крик Катона заполняют мой разум. Пит относит меня в мою комнату, и я когда я оказываюсь на своем матрасе, я зарываюсь лицом в подушку, чтобы скрыть свои слезы и стыд, который охватывает меня. Он обнимает меня за спину, отрывая мое лицо от подушки, и я утыкаюсь носом в его плече. Моя голова кружится от запаха стирального порошка. Меня окатывает чувство стыда: вот она я, слезы текут по лицу, а Пит, Пит, которого я только что избивала, держит меня в своих объятьях. Он укачивает меня, а мое горло болит от плача. Слезы намочили его свитер, и я начала задыхаться. — Дыши медленно. Вдох. Выдох. Боль в руке возвращает меня в реальность и морщусь, когда Пит ложиться на мою подушку, и устраивает меня на своем плече. На секунду мне кажется, что я мертва. Но, нет. Я умерла на Первых Играх. Я умерла на Вторых Играх. Я умерла после ее смерти. Я мертва. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на его лицо, все еще красное, когда говорю, не ожидая сама от себя: — Я позвонила ей. Позвонила маме. И позвонила Энни. Ты был прав, я должна была позвонить ей еще раньше. Кончики пальцев у меня ледяные и я тру ладони друг об друга. Пит ловит мои ладони и сжимает их. — Я поговорил с Плутархом. Поговорил с Томом, и.. я взял на себя смелость выбрать место. Отдаленное от других, чтобы мы могли приходить туда и не волноваться… Мы. Мы. Мы. — Спасибо. Спасибо. Его пальцы перебирают мои, и я не могу не заметить, что его руки стали сильнее, чем я помнила. — Ты веришь в то, что они наблюдают над нами? — спрашиваю я, не в силах избавиться от этой мысли, которую Энни посадила в моей голове. — Они с нами. Они с нами. Возможно, они наблюдают над нами. Я не знаю, если ли Всевышний, но знаю точно, что их жизни не были напрасными. Они любили и были любимы. И мы продолжим любить их. Любить их в нашей памяти. Его слова заполняют моя память. Я тянусь за этими воспоминаниями, которые могут быть потеряны, и шепчу: — Продолжим работу над книгой? — С удовольствием, — шепчет он, оставляю почти невесомый поцелуй на моей макушке. ____________________________ Я просыпаюсь через несколько часов, и присматриваюсь к спящему Питу. Морщинка между его бровями разгладилась, но синяки под его глазами свидетельствуют о бессонных ночах. На его висках виднеются седые волосы. Интересно, найду ли я такие, если взгляну в зеркало? Плечо неумолимо кричит от боли. Я закрываю глаза и тяжело вздыхаю. Мы ведь еще дети. Подростки. Взрослые. Старики. Мёртвые. Скелеты. Кости. Прах. Наши пальцы все еще переплетены, и я вижу синюю краску на его руке. И я ненавижу его за это. Ненавижу настолько сильно, что начинаю любить.