Путь длиною в милю

Я закричала рывком поднявшись с матраса. Тело покрывал пот, а подушка была мокрая от слез. Я зову его по имени. Кричу его имя в пустоту пустой комнаты, пустого дома, но в ответ я слышу лишь оглушительную тишину. Вцепляюсь пальцами в простынь и подтягиваю колени к груди. Его тяжелые быстрые шаги слышны еще с лестницы, но я не реагирую на них. Я зарываюсь лицом в подушку, пряча раскрасневшееся лицо от его взгляда его стальных глаз. Он садиться рядом со мной. Сначала просто утешительно гладит меня по спине. Его прикосновения посылают маленькие электрические сигналы в кончики моих пальцев. Чуть успокоившись, я прячу свое лицо у него на груди, в его объятьях. Эти объятия становятся нашим маленьким миром. Миром, где слезы высыхают. Объятия становятся крепче. Горе никогда не следует по пятам. Выстрелов пушки просто не существует. А наши семьи живи. Но именно здесь, в этом моменте, в этом объятье. В утешительных словах. В мимолетных поцелуях. В прикосновениях рук мы одни. И мы боремся. Каждый против своих демонов. Но вместе. Вместе. — Думаешь, мы заслужили это? Он молчит, а я начинаю объяснять: — Что-то из прошлой жизни... ошибки наших предков, за которые мы должны расплачиваться. — Не знаю. Не уверен, что смогу ответить. Возможно, мы сами в этом и виноваты. В том, что мы допустили это. Мы слишком долго молчали, и одно накладывалось на другое, оставляя свой отпечаток. Потребовалось 75 игр, чтобы все изменить, и не можем винить их, что именно мы стали тем спусковым крючком. Я ненавижу Пита за то, что ему всегда удается сказать мне те вещи, которые я хочу услышать, за те вещи, которые дарят мне надежду. Мы лежим в тишине, и я могу слышать биение его сердца. Такое быстрое, такое живое. Я не могу не вспомнить, какой холодной была Рута, когда я раскладывала цветы. Закрытые глаза. Умиротворенное лицо. Смогла ли бы она остаться живой, если бы я умерла. Или же ей с самого начала была предначертана смерть. Мои слезы капают на его футболку, но никто из нас ничего не говорит. Лишь когда я успокаиваюсь, шепчу: —Если их жизни были напрасными, в чем тогда смысл? Мой вопрос остается без ответа. За окном начинают мерцать первые лучи солнца. Новый день. Еще один. — Иногда я думаю, что хотел бы все это забыть. Его слова ударяют меня, и я сжимаю кулаки, чтобы не показать ему своей боли. Я сжимаю кулаки, чтобы не спросить у него: «А как же я?» — А я нет. Не хочу. Эта боль делает меня живой. ____________________ Я закрываюсь в ванной и, морщась, обрабатываю рану на руке. Рубашку с засохшей кровью бросаю в стирку, борясь с желанием порезать ее на куски. Невыносимая боль в плече доставляет мне истинное удовольствие. Не как напоминание об ужасном инциденте, а как напоминание об его теплых объятиях. __________________ Иногда телефон звонит и звонит, но я не отвечаю. Не в этот раз. Я спускаюсь по лестнице, когда вижу, Пита с теплой буханкой хлебка в руках. Он проходит с Сальной Сэй. Она начинает готовить завтрак, а он садиться и нарезает хлеб. Я не могу не заметить какие красные у него глаза, а под глазами набрякли мешки. Я как раз вхожу на кухню, когда звонит телефон. Пит дергается и собирается вставать, чтобы ответить, когда я говорю: — Я возьму. Их удивленные лица направлены на меня и я, скрывая неловкость, плетусь в коридор. Ожидая услышать мамин голос, я молчу в трубку. — Алло! Мужской голос разбивает мои надежды. Доктор Аврелий. Мне хочется закричать, но я лишь тихо шепчу: — Да.. Его тихий, но раздраженный голос объясняет мне, что я должна была отвечать на звонки. Он не говорит мне «все будет хорошо» или «ты должна пережить этот трудный момент». Он рассказывает о правильном рационе и о сне. Его слова доходят до меня с задержкой, потому что я не могу не думать о том, что Пит, рассказал ему о моем самочувствии. Я чувствую потребность пожаловаться ему, что у Пита еще бывают приступы. Мне хочется показать ему себя в лучшем свете, а не как заложницу своего дома. ________________________________ В следующее утро я специально спускаюсь пораньше, чтобы спросить у Сэй то, что уже несколько дней не дает мне покоя. Она приготовила яичницу, и я, поедая ее, спрашиваю с набитым ртом: — А где Гейл? — Во втором Дистрикте, у него какая-то шикарная работа. Время от времени мелькает в телевизоре. Облегчение заполняет мою кровь, и я чувствую покой. Я чувствую умиротворение от того, что у него все хорошо и сейчас он сможет прокормить свою семью. Его братья нуждаются в нем, и впервые я понимаю это слишком остро. ______________________________ На следующий день я прошу Пита принести мне все фотографии, которые у него сохранились. Я прошу принести его все рецепты или какие-нибудь памятки. Которые не сгорели. Я не говорю это вслух, но мы оба понимает значение этих слов. Которые не сгорели вмести с твоей семьей. Он приносит. Сидя в гостиной на диване я пересматриваю их и думаю как бы лучше их вклеить, но тут замечаю, что нет ни одной его фотографии. — А где твои? — Да ну, зачем они? — отмахивается он, пересматривая рецепты приготовления тортов. — Нет! Принеси их! Я повышаю голос, чтобы доказать свою правоту не в силах выносить, что он чувствует одиночество. Он удивленно смотрит на меня, и вскоре сдается. — Ладно. Ладно! — поднимает он руки, сдаваясь. Я успокаиваюсь и улыбаюсь сама себе из-за возникнувшей идеи. Он, замечая мою улыбку не в силах сдержать свою, смеется в полный голос. Я шутливо бью его в плечо, а бросает в меня подушку. И эти моменты я начинаю ценить больше всего. __________________________ На следующее утро я достаю разломанный медальон из тумбочки и прячу в кармане своих штанов. Не спеша спускаюсь, любуясь ранним рассветом в окне. Наверное, впервые в жизни. — Сегодня я пойду на охоту, — объявляю я, как только захожу на кухню. — Дичь бы нам не помешала, — замечает Сэй, оборачиваясь, и ее глаза светятся радостью. В коридоре нахожу пальто, обувая сапоги, беру обычный лук, спрятанный в шкафу прихожей, и выхожу. Снега намело еще больше, но Пит старательно расчистил дорогу между нашими домами. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на наши розы, и не могу сдержать улыбку восхищения. Я намеренно иду в город, а не в сторону леса. Люди в масках и перчатках копаются в земле, ища то, что не должно пролежать всю зиму под снегом. Я узнаю Тома, который везет перед собой тележку, накрытую белой простыней. Сдерживая рвотный позыв от увиденного, я спрашиваю, кого они нашли. Показывая пальцем на фундамент дома мэра, он говорит: — Всю семью и пару работников. Ужасное зрелище. Мадж. Брошка. Она положила начала всему. Или это сделала я, надев ее брошку Прим. Я тяжело сглатываю и говорю что-то нечленораздельное по поводу должности мэра. — Должность мэра вряд ли улучшила его шансы на выживание. Я, киваю и, не прощаясь, иду дальше. Все кто живет в Дистрикте Двенадцать обречены на смерть. Так было раньше, но будет ли сейчас? Вдалеке я вижу строительство фармацевтического завода и не могу не думать, что он строится на костях. На костях края. Где похоронен целый народ. Смерть. Превратился ли Панем в голую, опустошенную страну? Я иду по заснеженной улочке и пытаюсь вспомнить, на что было похоже ходить здесь раньше. Когда я дохожу, до так называемого временного базара, меня охватывает паника. Я не знаю к кому пойти. Мой взгляд мечется по рядам, пока не останавливается на табличке «Ремонт». Сжимая в кармане медальон, я прокладываю себе путь среди знакомых незнакомцев. ______________________________ Когда утром я спускаюсь на кухню, я слышу детский смех. В груди становится жарко. Кровь стучит в ушах. Сердце колотится так быстро, что становится трудно дышать. Словно кто-то вырывает мои кишки. Голос Прим смешивается с моим учащенным дыханием, и я оседаю на лестнице, чтобы хоть как-то прийти в себя. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я вхожу, выдавливая из себя улыбку. Ее внучка сидит за столом рядом с Питом и о чем-то шепчется. Я сажусь напротив них, стараясь выглядеть как они. Выглядеть нормальной. — О чем вы это шепчетесь? — спрашиваю я, но они резко перестают болтать и настороженно смотрят на меня. — Это секрет, — отвечает мне девочка. — А я очень хорошо умею хранить секреты, — отвечаю я, наклоняясь ближе к ней. — А что ты мне предложишь взамен? — Как на счет мятных леденцов? Я слышу вздох Пита. Неужели он задерживал дыхание? — Я бы с радостью, но секрет есть секрет! — говорит она, но замечая вальяжную походку Лютика в коридоре, подрывается с места и бежит к нему. Пит смеется над ее неумелыми шагами, а я улыбаюсь его улыбке. — Сэм хорошая девочка, — говорит Пит, наблюдая, как она тискает Лютика на полу. Я тяжело вздыхаю, вспоминая, как Прим играли с ним на этом самом полу. — Жаль, что они не видят ее сейчас, — грустно вздыхает Салли, не отводя глаз от посуды. Жаль, что они не видят ее сейчас.. Жаль.. Я трясу головой, пытаясь, справится с мыслей, что ее родители мертвы. Она такая же сирота, как и все выжившие. Такая же одинокая. Не знаю почему, но от этого мне становится легче смотреть на нее. Зная, что она так же страдает, может даже того не осознавая, как и я. _____________________________ Когда через пару дней мы с Питом сидим в гостиной после ужина, любуясь огнем в камине, он говорит: — Я разговаривал с Плутархом и мы... не буду пересказывать весь разговор, но мы пришли к общему мнения, что мы будем выплачивать не только семье Руты, но и семье Цепа, месячную часть нашего выигрыша до конца наших дней. Я аккуратно тянусь к нему, беря его руки в свои. Он крепко меня обнимает, обхватывая меня своими руками. Я прижимаю свою голову к его плечу, а он целует меня в волосы. Соединивши руки вокруг его талии, я сильнее прижимаюсь к его груди. Он гладит меня по спине, пока мои слезы не высыхают. И вдруг я понимаю, что он остался тем же Питом. Моим напарником на Первых и Вторых играх, тем, кто подарил мне надежду, тем, чью жизнь я пыталась спасти. Тем, кто любил меня. Иногда я думаю, что хотел бы все это забыть. Я была его ядом, но могла ли я быть его лекарством?