Записки карандашом

— Почему ты всё ещё с ним? Ведь он так с тобой обращается… Это не нормально, Эль. В один день он может перестараться и… И тебя не станет, ты же понимаешь это? — женщина собрала и приподняла белокурые волосы, осторожно коснувшись губами старого шрама на верхней части шеи. Девушка, стоявшая перед зеркалом в одном лишь халате, вздрогнула и блаженно улыбнулась. Сейчас эта нежность отзывается глухими ударами сердца, что несколько минут назад заходилось приступами по велению умелых пальцев Спеллман. — В школе я остаюсь не только из-за Дейва. Ты же понимаешь, что его школа — это действительно хороший шанс для тех детей, чьи родители не могут позволить себе оплатить достойное обучение. Мы, честное слово, делаем всё: мы вкладываем немыслимые суммы на развитие и обустройство кабинетов и корпусов. У нас огромная территория, где есть все для комфортного проживания. Лучшим ученикам Дейв лично оплачивает заграничные курсы. Но так было не всегда. Девушка затихла, наблюдая за выражением лица Зельды в зеркале. Рыжая женщина была спокойна, но постепенно ее лицо становилось более серьезным и даже хмурым. Эль разговорить удавалось только госпоже Спеллман, о чем, вероятно, первая позже жалела, но снова и снова поддавалась ее чарам и рассказывала о себе все больше и больше. Ей хотелось стать ближе с этой женщиной, хотелось хоть кому-то довериться и выплеснуть все то, что накопилось в её хрустальное душе за эти долгие годы. — Не всегда? Эль, почему ты всегда говоришь «мы»? Вы… в браке? Ты ведь просто учитель в этой школе. Верно? — Зельда хмурится, смотря в лицо девушки через зеркало. Эль хотела бы сказать, что серьезность распаляет её ещё сильнее, чем кроткие поцелуи, но не при таких обстоятельствах. — Верно. Но я работаю там уже давно, Дейв не принимает важных решений без меня. Он всегда советуется со мной или же делает то, что я прошу. Так повелось. Да, Дейв любит меня. Нет, даже не так. Это безумие. Он одержим. Всем этим, — бледная рука скользнула по приятным изгибам тела. Её ладонь интимно очерчивает налитую грудь, искры ссадин и фиалковые пятна на тонкой талии и упругих бёдрах. — Этим всем. Он садист, он больной ублюдок. Вероятно, он что-то употребляет… — Она говорит завораживающе тихо, но с тянущей горькой болью, отчего ей нужно пару секунд, чтобы просто вздохнуть. — Он убивал их, — оглушающий выстрел откровения в синее беззвездное небо замирает в тугой тишине. — Насиловал долгое время. А они молчали. Зельда! Они дети. Они не виноваты! Они боялись его. Боже… Их столько… Ты бы знала… Их очень много! И девочки, и мальчики… Он поехавший, — с ноткой безумия говорила Эль, очень тихо, будто их кто-то подслушивает. Она смотрит в зеркало то ли на себя, то ли насквозь. Чтобы увидеть кого-то другого по ту сторону реальности. Границы стираются, а голос тихий и ровный, на одном бесшумном дыхании. Будто за ними следят и ей нужно выложить всё до того, как поймают на слове. В девичьих глазах пляшут безумные черти. — Но Дейв имеет огромную силу и власть. Дети в нашей школе — многие из них из обычных семей или даже приютов, они попадают к нам только благодаря своим знаниям и стремлениям. Конечно, есть те, кто туда попал по знакомству, дети спонсоров, например, но их…сразу видно в толпе. Но ведь дети не виноваты… — она закрывает глаза и шумно выдыхает, закусывая губу. — Эль… Что ты такое говоришь… — Зельда ужаснулась и осторожно приобняла девушку за плечи, прижимая к себе крепче. Слезы наворачиваются от таких слов, но плакать нельзя. Всё внутри сковывает льдом, что выжигает любые устои. Страшно представить, что ее племянница находится в одной школе с педофилом и убийцей. И как хрупкая Эль уже многие годы пытается защитить детей. Все слова, сказанные молодой учительницей, Зельда принимала за чистую монету и даже доли сомнения не возникало никогда, хоть она ставит многое под него. — Ты ведь никогда не приходила на наши собрания, всегда была Хильда. Наверное, ты сразу поняла бы, что что-то не так, — уверенно произносит девушка, чуть повернув голову к женщине. — У меня нет другого дома. Дейв дал мне все: кров, большой стабильный доход, возможность путешествовать и покупать что угодно. О, конечно, я могла бы давно купить себе где-нибудь на обрыве мира избушку и уехать от него к чёрту на рога. Но недвижимость у меня есть, а смысла нет… Это лишь вложение денег. Мне некуда идти, — практически с каменным — мраморно-скульптурным — лицом произносит Эль. — Мне их так жаль… Столько невинных детей… Я должна была это остановить. Посмотри, ведь эти все платья… Ты видела нашу форму? Ты видела, что моя форма больше приближена к ученической? Это не просто так. Я выгляжу как выпускница, как смазливая девчонка. Это просто образ для удовлетворения его грязных фантазий, для защиты детей, для… Я не знаю, — она тяжко вздыхает, вжимается спиной в женщину. И мысленно просит-просит-просит забрать всю боль. — Я устала от этого. Посмотри на это уродливое тело. Ему доставляет адское удовольствие видеть меня такой, иметь меня такой. Это ли не безумие? — девушка медленно развернулась лицом к Зельде и нервно пожала плечами. Внутри у неё всё горит синим пламенем и сжимается в бессмысленный клочок сожённого пергамента. Юное тело девушки, покрытое не её прихотью, не её согласием, измазанное чужой похотью и чувством несуществующей власти, заставляет стынуть в жилах кровь. Это не первая встреча, когда Зельда действительно сильно тревожится за состояние Эль, однако та всегда отмахивалась, мол, проблема уже решена. Как будто решена. Ни один акварельный развод синяков или брусничные полосы царапин не сходили со своих мест, будто их пригвоздили клеймом к чужому телу навеки. Зельда не спрашивала, почему раны не затягиваются, но каждый раз находила их на одних и тех же местах. Это было странно. — Элечка… Милая… Я могу всё исправить. Я могу его убрать. Без свидетелей, без проблем. Хочешь? Возьмёшь эту школу, будешь руководить. Будешь директором? — в глазах женщины вспыхнул огонь отмщения, она была готова сейчас на все, как замученные родители готовы дать малышу все, лишь бы он не плакал. Она хотела, но не могла погасить шквал эмоций и действий, вспыхивающих в её мыслях. — О, думаешь я не могу это сделать? — учительница странно улыбнулась и прижалась к груди Спеллман. — К сожалению, есть проблема. Мы живём в мире, где правят мужчины, где мужчины больше в почете… Увы. У него связи. У него все. Спонсоры и так далее. Меня даже слушать не будут. И поставят кого-то другого на его место. И… Вот и все. — Вымученная, наигранная улыбка искажает милое лицо. — Отвратительно. Но это оставлять так нельзя. Я не хочу, чтобы он причинял тебе вред. Я хочу, чтобы ты была здорова, — Зельда берёт лицо Эль в ладони, гладит щеки пальцами и смотрит в распахнутую душу. — Тебе противно смотреть на меня, да? — Эль осторожно спрашивает у ведьмы и медленно проводит рукой по спине, касаясь ягодиц и расплываясь в нежной улыбке. — Что ты такое говоришь? Это ведь пройдет. Это пройдет. Не переживай… И рубцы тоже. — Спокойно заверяет Зельда, притягивая девушку, чтобы поцеловать. Такой очаровательно манящей выглядела она сейчас, что и вовсе не хотелось отпускать. — А как бы ты хотела одеваться? У тебя есть любимый дизайнер? — Зельда старается перевести тему, про себя отмечая, что растения в комнате заметно усыхают, как на палящем солнце. — Не пройдет, — обронила девушка, но тут же изменилась в лице и живо ответила, словно скрывая что-то даже от самой себя. — О, конечно! Я очень люблю Dior. Винтаж в том числе. Люблю молодых дизайнеров, у меня есть даже фавориты, — игриво улыбнулась Эль. — Ох, я бы хотела с тобой слетать в Милан. Я бы познакомила тебя со всеми, показала бы любимые места. Знаешь, Зелечка, я до дрожи люблю кружиться перед зеркалом в новых вещах, искать для себя новые образы. Люблю, когда вещи под меня подгоняют. Такое часто делают, потому что у меня более... детское тело… — под конец воодушевленной речи девушка затихла, грустно улыбаясь. Они обе понимают. — В Милан? Я думаю, что об этом можно подумать. А тело у тебя не детское. Скорее как у балерины. Ты видела балерин? Они такие миниатюрные, хрупкие, а если снять пачку, костюм, грим, то это будто девочка-подросток. Я знаю, что некоторые даже одеваются в детских отделах, — женщина тихо засмеялась, опускаясь на край пышной перины и притягивая девушку к себе, усаживая ее рядом с собой. Она словно наивный совёнок — забитый, измученный, но такой до безграничности нежный и хрупкий внутри. С таким добрым взглядом, что готов простить всех и вся на свете. — Я очень хочу помочь тебе решить эту проблему. Потому что мне больно видеть тебя такой. И я волнуюсь каждый раз, когда ты возвращаешься в школу, — «потому что ты смертная», — едва не сказала Зельда, осторожно поправляя светлые пряди волос и целуя острое плечо. — Ты очень красивая, без корсета особенно. Мне нравится чувствовать твое тело. — Я люблю тебя. — Эль произнесла это впервые, так неожиданно в тягучей тишине, что ведьма не сразу смогла ответить. — Эль, я… — как-то неуверенно начала Спеллман, но ее прервало прикосновение тонкого пальчика к ее губам, отчего она заметно удивилась и театрально округлила глаза. — Можешь не отвечать. Ты такая милая, — Эль засмеялась. Ее теплый смех мог заполнить любую пустоту и пропитать всю комнату, окрашивая мрачный и ветхий интерьер новыми красками. Некоторые слова не должны быть произнесены вслух, чтобы быть понятыми.