Молочный холод

      Минхо правда пытался обуздать энергию Сона, всеми своими силами, но их было недостаточно. Физически он не мог превзойти себя. Подросток рос с каждым днём, с каждым разом его энергия иссякала быстрее; животные и тонны плодов были уже давно забытым планом. Колдун знал, что требовалось, чтобы мальчишка не сошёл с ума.        Было одно большое преимущество у Сорбета: как и говорил Чан, кто бы ни умер и сколько этих смертей не произошло бы, казалось, что никому и не было дела. Обнаружить несколько утопленников из реки — обычное дело. Трупы среди посетителей борделей — как часть декораций. Сплошное изобилие бесплатной энергии. Когда приходил нужный час, Минхо не заботило, что за клиент пожаловал к нему, если тот был живым и мог быть отдан Сону.        Колдун испытывал облегчение каждый раз, как Сон возвращался в сознание, а истощённое им чужое тело уже лежало спокойной пылью в одной из стеклянок. Будто судьба дала время привыкнуть к странному и непривычному течению жизни, прежде чем напомнить о прошлых ошибках.        Неподвластная контролю энергия мальчишки требовала большего — всё частых источников питания — и, казалось, была ненасытной. Через несколько лет такой жизни Минхо с трудом припоминал, как просто было иметь дело с ребёнком, а не уже взрослым человеком. Он задавался вопросом, действительно ли всё так и должно было быть устроено, должна ли его энергия увеличиваться в объёме, или с наличием контроля всё могло быть по-другому. Стремилось бы тело Сона к постоянному поглощению?        Когда-нибудь Минхо выяснит, по крайней мере постарается, но сейчас Сон подвергается влиянию своей же силы, сам себя окутывая оболочкой. И Минхо делает всё возможное, чтобы прекратить, замедлить, хоть как-то повлиять на этот процесс. Всё настолько бесполезно, что, будь у него под рукой пара сотней живых, и они бы не спасли ситуацию. Он мог только чувствовать, как потоки прекратили попытки вырваться наружу и поглотить чужую энергию. Тело Сона полностью запечатывалось. Времени оставалось не так много, чтобы принимать какие-то решения. Действуя очертя голову, Минхо по крупицам старался влить в его тело часть своей силы. Наверное, единственный раз, когда он действительно сожалел, что взаимодействие с живыми явлениями ему практически не давалось. И так же, как он мог пустить небольшую трещину по дереву, Минхо пустил трещину в циркуляции энергии Сона.        Процесс самопоглощения остановился. Парень продолжал лежать практически безжизненно, лишь иногда совершая неглубокие вдохи. Прозрачная оболочка медленно спадала с лица, пока полностью не исчезла.       Через несколько дней Сон окончательно пришёл в себя, вернулся к обычной жизни, настолько обычной, какой она теперь могла быть. И казалось, что никаких изменений не произошло. Минхо, наученный опытом, не оставлял опасений. Рано или поздно всё должно было обернуться чем-то непредвиденным.        Сон начинал терять память: забывал предназначение ингредиентов, порядок их смешивания, утрачивал воспоминания. Когда Минхо решил напомнить ему о нужном растении, ссылаясь на их родной город, — парень не вспомнил ни упомянутого события, ни места, ни людей. Никого и ничего. Если бы Минхо каждый раз не находился с ним рядом, парень, скорее всего, не вспомнил бы и его. Но проверять было опасно. Было страшно.        До тех пор, пока Сон не начал жить лишь несколькими последними днями, что мог уместить в своей памяти, Минхо упорно отрицал, что он теряет его, теряет всю его суть. Колдун по привычке усыплял клиентов, когда подходило время для поглощения энергии, но Сон никак не реагировал. Ни высасывал, ни хоть как-то влиял на людей. Словно совсем лишился своей изначальной потребности.        Минхо старался находиться с ним рядом как можно чаще, чтобы тот не забыл его, чтобы на следующий день увидел перед собой знакомое лицо. В конце концов парень снова превратился в бесполезного мальчишку, который совсем ничего не понимает и не реагирует на окружающий мир. Единственное, что по крайней мере он не молчал, как в детстве, что хоть как-то подтверждало его жизнеспособность.        Минхо вовлекал его в ежедневную рутину: сбор руды, трав, приготовление отваров и зелий. Он старался сохранить мельчайшую часть их привычной жизни. Пока не упустил Сона из виду. Отвлечься на мгновение во время сборов на берегу стоило ему потери своего ребёнка на целые сутки. Минхо слонялся по городу, забредая в каждый переулок, прежде чем отыскал Сона в одном из борделей. Одурманенного и забышегося, Минхо привёл его домой, пытаясь отпоить отварами. Тот уснул тихим сном, на утро снова улетучившись из поля зрения колдуна. Минхо раз за разом находил его всё в том же борделе: либо отлепляя его от пропитанного потом пола, либо вытаскивая из цепких рук служителей заведения.        Какой смысл было уговаривать Сона одуматься и прекратить свои похождения? Минхо не оставлял попыток, что пробьётся к его разуму. Наступил новый этап смирения: его жизнь теперь была устроена совершенно иначе, и каждое утро приходилось отправляться в город за мальчишкой.        Усталость и безрезультатность брали верх. Пытаешься-пытаешься, прикладываешь уйму усилий, пробуешь новые способы разрешить ситуацию, но всё остаётся по-прежнему. Память Сона не возвращается, его поведение всё так же предсказуемо и зациклено в одной петле. И Минхо наплевал на то, чтобы вернуть мальчишку домой. Наплевал один раз. Два, три… Раз за разом, встречаясь с ним всё реже. Сон стал призраком прошлых лет, что никак не упокоится и не покинет человека, к которому привязан. Как ребёнок, что покинул родительский дом, он жил своей жизнью. Без какой-либо привязанности к Минхо Сон был отдельным человеком с печальной судьбой, о которой практически никто не знал.        Чем реже колдун видел его, тем чаще погружался в раздумья: действительно ли всё случилось по его вине? Он искусственно ограничил силу мальчишки совсем не из лучших побуждений. Меньшее, что он мог сделать в таком случае, — держать всё под контролем, но и с этим не вышло.        — И ты не думал, что в каком-то смысле спас его?        — Ты же видел Сона. Он похож на живой мешок мусора. Памяти практически не осталось, его действия и поведение мало поддаются логике. Просто… бесформенный сгусток той части энергии, что в нём сохранилась.        —  А без тебя его сила конечно же развилась бы?       — Вполне, ему ничего не мешало.        — Он мог докатиться до того же. Высасывал бы энергию из людей. Разве что более осознанно.        Минхо замолчал, без разбора переставляя все имеющиеся на полках предметы. Чан приехал незадолго до того, как Сон окончательно расплылся, и от скуки периодически заходил к Минхо, чтобы успокоить его или лишний раз покапать на нервы — зависело ото дня.        — Ты всё ещё не возобновил практику? — Минхо в конечном итоге сгрёб тщательно расставленные стеклянки в одну кучу и уселся за стол напротив Чана.        — Я вообще не думал тут задерживаться, но мне интересно, что ты будешь делать. Уедь я, может, ты натворишь чего, а я потом жалеть буду, что не увидел всё своими глазами.        — Оставлю всё как есть…        — Правда? После стольких лет заботы об этом мальчишке? Ты ведь так из него ничего и не получил. Если его сила ещё при нём, то теперь можешь попробовать научить его управлять ею.        — Не думаю. Его энергия не запечаталась, она… ослабла что ли. Я всё ещё чувствовал это, когда видел его в последний раз , но того количества хватает лишь на поддержание жизни.        — Печально. Не знаю, можно ли действительно её вернуть. Тут он спокойно мог поглощать энергию, даже если б об этом и узнала половина города. В Сорбете проворачивать убийства куда безопаснее, чем в любом другом месте.        — Будто теперь это имеет значение. Думаю, Сон тоже устал, просто не помнит об этом.        Чан без дела просидел у Минхо ещё с полчаса, прежде чем собраться на выход.        — Вечер, — протянул он, — при свете дня тут совершенно нечего делать. И… на всякий случай я всё же подготовил ритуал. Так что, если решишься, знаешь, что делать. А я… пойду наслаждаться всем, что тут имеется.       В дневное время Сорбет и правда был похож на окутанный ярким дымом город, словно на него наслали песчаную бурю, что пылью покрыла каждое здание. Сумеречный ветер стряхивал всю пелену застоя, открывал взору множество ярких огней и пробуждал атмосферу насыщенной жизни, отравленной постоянными смертями.        — Тут пахнет гнилью… — добавил Минхо, когда Чан скрылся за дверью.        Запах Собрета отличался от того, что можно было учуять в любом заброшенном захолустье. Люди умирали среди ночи, в холоде и сырости, к утру начиная нагреваться. И к вечеру следующего дня город был наполнен удушающе сладкими нотами. Сколько ни избавлялись от трупов, на всех рук не хватало, — и некоторые оставались разлагаться ещё на несколько дней.        Минхо всё никак не мог привыкнуть к ночному образу жизни. Не мог привыкнуть к отсутствию свежести. И не мог отвыкнуть от утраченной тревоги. Он прекратил волноваться, что рано или поздно придут по его голову. По большей части многие вещи, что добавляли забот, больше не имели значения.        Он не видел Сона несколько месяцев, словно совсем отвыкнув от мальчишки. Это чувство спокойствия было бы куда приятнее испытывать в родном городе, когда рядом был хоть кто-то. По рыбакам Минхо и правда скучал, по ранним подъёмам, по шуму судов на реке. Иногда, закрывая глаза, ему казалось, что вокруг снова вертится жизнь, что кто-то подбегает именно к нему; и открывая их, он не видел своей комнаты, отделанной кривыми кусками дерева, не слышал знакомых криков с улицы, не ощущал морского привкуса в воздухе. Тусклая комната давила вместе с душным воздухом, отчего сердце заходилось в ноющей боли по недостижимому прошлому.       В окно не пробиралось то закатное солнце — солнце, к которому он привык. Минхо запалил несколько огней, подумывая, не выбраться ли в город хотя бы ради разнообразия, как на входе раздался жуткий гром и отвратительный скрип двери.