Тайны Дальневосточного Двора

Владимир Кириллович Разумовский всегда знал, что у него только один путь — государева служба. Не только потому, что он дворянин и наследник своего рода. Просто он являлся самым сильным Разумником во всей Российской Империи. Будучи ребёнком, Володя легко пробивал любую родовую защиту, а став старше, узнал почему так. Этот Дар ему преподнесли родители. Что отец, что мать Владимира Кирилловича являлись Разумниками в третьем поколении. И вот на нём произошло сужение одного и того же Дара с двух сторон, породив невиданный по силе резонанс. — Володя, тебе всего двенадцать, а нам тебя больше нечему научить, — сказал ему однажды отец. — Я лишь Мастер, а мать едва до Подмастерья дотягивает. Отныне твоё совершенствование в твоих руках. Учись, Володя, пробуй, экспериментируй, веди записи и не бойся ошибаться. Ведь ты наша единственная надежда. Это было правдой. Кроме как на сына, родителям было рассчитывать не на что. Разумовские, несмотря на графский титул, были совсем не богаты. Они владели лишь тридцатью десятинами пахотных земель, которые сдавались в аренду, да небольшим особняком в Петрограде. Годовой доход не превышал двадцати тысяч, из-за чего они чаще разъезжали по гостям, чем устраивали приёмы у себя. Да и сильный резонансный Дар оказался только у первенца Владимира. Сестре Светлане до успехов брата было далеко. А младшей Татьяне вообще достался суженный Дар Воздуха, который в народе называли «глаз-алмаз». Способность разглядеть мелкие детали на большом расстоянии. Такое могло бы пригодиться в армии, в разведке, вот только служить Татьяна совсем не желала. В четырнадцать лет Володя увлёкся психиатрией, но уже в шестнадцать потерял интерес к медицине. Потому что дар Разумника не имел с ней ничего общего. Вылечить шизофрению или избавить человека от раздвоения личности Володя не мог. — Когда я касаюсь психически больного, то словно я попадаю в метель, с которой ничего поделать не могу. Неодарённые врачи ничего не чувствуют, а мне становится нехорошо. Появляется ощущение, что однажды она меня закружит настолько, что я просто не найду выхода. В восемнадцать Владимир Разумовский поступил в военное училище, а уже в двадцать примерил на себя рындову форму. Впереди была перспектива прекрасной карьеры, а потом грянула смута. Владимир Кириллович был одним из тех, кто дал возможность семье императора запереться в часовне. А когда мятежники сломали дверь и увидели лишь мёртвого Николая II, Разумовский понял, что из Зимнего надо уходить. В этот момент он мысленно поблагодарил родителей за свой Дар, потому что увидеть Разумника такой силы, который не желает попадаться на глаза, просто невозможно. Нет, он не становился невидимым и не сливался со стеной, как хамелеон. Просто всем, кто попадался на его пути, Володя внушал, что его здесь нет. И взгляд мятежников скользил дальше, не задерживаясь на нём ни секунды. Владимир Кириллович был уверен, что благодаря своим умениям и былым заслугам его назначат в охрану цесаревича Георгия Михайловича. Вот только это место внезапно оказалось занято Оболенским. Услышав эту новость, Володя вспылил и впервые напился до состояния полной невменяемости. А потом поползли слухи почему именно Георгий Михайлович так благоволит этой парочке. От этого становилось ещё обиднее. Ладно, Шувалов — фаворит, но Оболенский? Не то, чтобы он считал Михаила Александровича неумехой, но тот и трети не мог сделать от того, на что способен Разумовский. И того в доверенные лица? С его-то скандальным прошлым? Тут Владимир Кириллович был полностью согласен с начальником охраны Зимнего, который называл их не иначе как выскочками. Злость на Михаила Оболенского множилась с каждым днём, и однажды вырвалась злыми оскорбительными словами, брошенными Оболенскому в лицо в присутствии десятка рынд. Но тот лишь грустно усмехнулся. — Знаете, Владимир Кириллович, будь на вашем месте кто-то другой, я бы вызвал его на дуэль. Но вам лишь скажу… Оболенский подошел вплотную, наклонился и пошептал на ухо лишь одно слово, отчего Разумовский мгновенно изменился в лице. — Михаил Александрович, простите меня, ради бога! — потрясённо выдохнул Володя. — Я не должен был, не держите зла, молю. Хотите, на коленях прощения просить буду?! — Не надо, — отмахнулся Оболенский и покинул столовую. Владимир Кириллович смотрел на закрывшуюся дверь и понимал, что теперь не только сам никогда не скажет ничего оскорбительного в сторону Оболенского, но и другим не позволит. Уж ему-то прекрасно известно, что такое Звезда. Жила у них в доме такая. Дуся… Эту деревенскую бабу Светлана зацепила в тринадцать лет, и уговорила родителей нанять её горничной. Поначалу всё было не так уж и плохо, но в какой-то момент она поняла, что Светик не может отказать ей ни в чём. И с каждым годом Дуся стала наглеть всё больше и больше. Сначала было повышение жалования, потом она стала требовать от Светланы дорогую одежду, шубы, золото… Терпение родителей кончилось в тот момент, когда Дуся едва не втянула его сестру в любовную авантюру, предложив продать себя за деньги. Узнав про это, граф Разумовский насильно отправил Светлану в монастырь, заявив, что она выйдет оттуда только замуж. А спустя год Дусю убили при попытке ограбления. Володя подозревал, что там не всё так просто, но выяснять подробности не захотел. Хотя мог, в то время графская печать уже не была для него преградой. Светлану отец решил вернуть домой из монастыря, но та, узнав о смерти Звезды, отказалась. Ей стала не интересна светская жизнь и она уже полностью добровольно приняла постриг. Вот так всего одно слово изменило его отношение к происходящему. Теперь Разумовский не только перестал цеплять Оболенского, но и принялся помогать ему там, где это было возможно и нужно. А потом был Владивосток, и отчаянные слова Георгия Михайловича, обращённые к Шувалову: — Поймите, нас сейчас спасёт только чудо! Подарите его нам… И вот, спустя всего полчаса, Разумовский и ещё четверо рынд смотрели на Шувалова со смесью изумления, понимания и страха. Перед ними был Горевестник! Теперь Владимиру Кирилловичу стало понятно абсолютно всё. И снисхождение цесаревича, и дерзость Шувалова, и тщательно раздуваемые ими слухи… — С назначением тебя, Володя! — поднял бокал отец за торжественным ужином. — Отныне мой сын — правая рука будущего Государя! Владимир Кириллович лишь скромно поклонился. После отставки Оболенского и Шувалова, он действительно получил это место. Причём как раз по рекомендации Михаила Александровича. И, приняв на себя должность, он не удержался от того, чтобы понять, что они думают о своей предстоящей «ссылке». Для этого Володе даже напрягаться не надо было. За прощальным ужином эта пара оказалась совсем без защиты, так как государеву они сняли, а родовой на них не было. К удивлению Разумовского, они оказались довольны сложившейся ситуацией полностью. — Володя, посоветуй мне что-нибудь? — попросил поздно вечером подвыпивший отец. — Батюшка, на мне присяга. Я не могу разглашать государственные тайны. — А я тебя об этом не прошу, — прищурился отец. — Просто скажи, что следует делать. В какую сторону приложить усилия? — Что делать? — призадумался Владимир. — Никогда не ссорься с Шуваловым. — Так он же, вроде, в опале? — Поверьте, батюшка, это самый лучший совет, который я могу дать! Следующий год Владимир Кириллович обречённо наблюдал за тем, как развиваются отношения Шувалова и Государей. И чем больше он смотрел со стороны, тем больше видел аналогий со Звездой. Проще говоря, Шувалов начинал наглеть, как Дуся. А Государи ничего не могли с этим поделать, поскольку Горевестник — сила непредсказуемая и опасная в своей незаметности. — Ваше Величество, — обратился Разумовский к Государю после очередного визита Шувалова. — Вы понимаете, что если он захочет осуществить государственный переворот, то ему не надо будет ни бомб, ни соучастников. Достаточно лишь Вести. — Понимаем, — кивнул Георгий Михайлович. — Но именно Алексей Константинович помог нам сохранить Россию. Если бы не он, её бы растерзали на части. Так зачем ему ломать то, что он сам сохранил? — Человеку всегда мало, — вздохнул Разумовский. — Сколько ни дай — он всегда будет просить больше. А Шувалов уже не просит, а требует. В его словах и в его чувствах нет ни капли почтительности. — Если отбросить в сторону гордыню… — вмешался в разговор Алексей Николаевич. — Именно гордыню, а не гордость, то его слова хоть и грубые, но здравые. Он хочет перемен? Вот и пусть покажет на примере Дальнего Востока. Для этого мы и дали ему свободу действия. А мы посмотрим, к чему это приведёт. — Да и атаман Краснов утверждает, что Алексей Константинович — светлая душа. А Иван Карпович имеет достаточную репутацию, чтобы верить ему. А что вас заставляет сомневаться, Владимир Кириллович? — Отсутствие у вас, Государь, рычагов давления на Горевестника. А душа… Вседозволенность может замарать точно так же, как и грязь одежду. — Это можно проверить, — кивнул Георгий Михайлович. — Кто у нас из рынд Видящий? Поставьте его сегодня в театре рядом со мной. Пока Алексей Николаевич будет излагать Шувалову нашу просьбу, я на него посмотрю Даром. Визит Государей в театр без предупреждения вызвал ажиотаж. Но их совсем не интересовало происходящее на сцене. Они ждали Шувалова. — Конспирация, значит, — хмыкнул Алексей Константинович, заходя в ложу. — Согласитесь, если бы вас хоть кто-нибудь увидел в обществе рынд, то сомнений бы никаких не осталось. Но господин Трубецкой сегодня здесь в частном порядке, а не на службе. Алексей Константинович, что вы такого сотворили в Амурске, что генерал-губернатор мне целую петицию прислал о том, что творящееся безобразие — совсем не его инициатива? — Откуда ж я знаю, что имел в виду Аркадий Зиновьевич? То ли проложенный водопровод, то ли частично отменённую плату… Может быть, будущее переселение воспитанников приюта в один из особняков, непонятно для чего принадлежащий градоуправлению, и дальнейшую реставрацию старинного, но аварийного здания в дом творчества? Увы, предположений больше нет. Всё остальное я не успел по причине получения приглашения от Феликса Старка. — Рьяно… — усмехнулся Георгий Михайлович. — Но давайте вернёмся к приёму у Старков… Государь чуть повёл кистью руки, и Шувалову передали небольшую плоскую шкатулку. А пока он рассматривал её содержимое, Георгий Михайлович снял перчатку и чуть отвёл руку в сторону, коснувшись ладони остановившегося рядом с ним Трубецкого. — Ну как? — спросил Алексей Николаевич, когда Шувалов с Трубецким покинули ложу. — На что похожи души людские? — Для меня — на камни, — ответил Георгий Михайлович. — Разных форм и цвета. Есть красивые на вид, есть уродливые. Но большинство сероватые с вкраплениями и гранями, точно их пытался обтесать неумелый скульптор. — И что Шувалов? — Иван Карпович назвал его бриллиантом. А по мне, так больше похоже на геометрическую фигуру, как будто шар, но с множеством граней. — Такая называется икосаэдр, — подсказал Алексей Николаевич. — Да, и он постоянно меняет цвет, смотря на какую грань посмотреть. Красиво. — А я? — вдруг спросил Алексей Николаевич. — У меня какая душа? — Её не видно, — после небольшой паузы признался Георгий Михайлович. — Она покрыта какой-то коркой, словно застывшей потрескавшейся глиной, которую так и хочется отколоть, чтобы увидеть то, что внутри. — А если там ничего нет? — прищурился Алексей Николаевич. — Если она вся из глины? — Есть, — уверенно кивнул Георгий Михайлович, накрыв ладонь супруга своей. — В тех трещинах что-то видно, только я не смог увидеть, что именно. — Видящий же может только смотреть, верно? — через время повернулся к супругу Алексей Николаевич. — Я тут подумал… Если именно в этой корке дело? Именно она причина отсутствия Дара. А ведь амурский метеорит как раз разрушает всё даровое. Так может ли его воздействие разрушить и эту «глину»? — Ты только сильно не надейся, душа моя… — тяжело вздохнул Георгий Михайлович. В тот момент Разумовский воспринял предположение Государя как попытку ухватиться за соломинку. Но после того, как побывав на месте падения метеорита Государь Алексей Николаевич приобрёл способность Паладина, всё же решил уточнить этот момент. — Господин Трубецкой, уделите моему любопытству пару минут? — попросил Владимир Кириллович. — И что же вам так интересно, господин Разумовский? — Ваш Дар, как Видящего. Не составит ли вам труда рассказать, как вы видите души? — Для чего вам это, Владимир Кириллович? — Вы же нынче в сопровождении Алексея Николаевича? А значит, вам известны некоторые перемены, произошедшие с Государем. Вот мне в голову и пришло: а не могут ли другие Видящие их разглядеть? — На этот вопрос я вам не отвечу, господин Разумовский. Потому что у каждого Видящего свои ассоциации. Для меня душа — как дымный шлейф, тянущийся за человеком. Совершенно бестолковый Дар, если честно. Его и применить-то негде, кроме как сразу начать предвзято относиться к собеседнику. Ведь ежели внешний вид неприятен, то и внутреннее содержимое не лучше. А что касается вашего вопроса… Нет, на мой взгляд никаких изменений не произошло.