Тайны Дальневосточного Двора

Рыжий сидел на столе и грел руки о кружку с чаем. Это стало своеобразным ритуалом после злополучного сражения с тем танком. Саша до сих пор помнил жар развороченной брони его танка, обжигающий его тело; и до сих пор иногда потирал ноги в тех местах, куда вошел раскалённый металл, пригвоздивший его к сиденью, словно иголка мотылька. По сравнению с тем, что он испытал в тот момент, горячая кружка чая казалась ему нагретой на солнце водой в озере. Сделав глоток, Шурик отставил кружку и оглянулся в ночное окно. Осенний пейзаж за окном умиротворял и вызывал усмешку, навевая воспоминания, как он когда-то резво убегал от Олега, в очередной раз закинув охапку листьев за шиворот его ненаглядному Серёже. — Ты же понимаешь, что всю оставшуюся жизнь так провести не сможешь? — спросило его отражение, укоризненно глядя из-под косо остриженной челки. Прекрасно! Теперь он ещё будет слушать упрёки от собственного воспалённого мозга. Или же это давно затихший здравый смысл решил вновь напомнить о себе? Не важно. Ведь после кукольного контроля графа Разумовского, что-то в его голове явно встало не на свое место. — Сгинь, — нахмурился Саша, глядя на отражение. — Прошло уже больше полугода, а ты до сих пор занимаешься лишь жалостью к себе, — не унималось отражение. — Неужели ты и правда не замечаешь изменений вокруг? О каких изменениях шла речь, уточнять было не нужно. То, что он отчего-то приглянулся офицеру, было заметно даже слепому. И причиной этому служило явно не «вдохновение», которым оправдывался горе-художник. Честно сказать, его и художником-то трудно было назвать, учитывая признание рыжему, что он его первая модель. Это признание вызывало ироничную улыбку и лёгкое недоумение. Зачем офицеру это нужно? Если ему интересно практиковаться в написании картин, то было не понятно зачем тот стремился с ним сблизиться и, как-будто, понять. — Тут бы и дурак понял, что он хочет тебя соблазнить, — не унималось отражение. — Ты серьезно не замечаешь его взглядов? Хах! И правда, Саша замечал как Владимир временами долго зависал просто разглядывая его и, лишь замечая, что пойман, отводил взгляд, начиная сосредоточенно делать штрихи на холсте. Что собственно не мешало ему продолжать, стоило лишь Александру отвести взгляд, делая вид, что отвлекся. Саша отвернулся от окна, не желая слушать бред, рождённый в его воспаленном мозгу. Ну куда это годилось? Красивый, статный офицер хотел соблазнить его? Хромого калеку, что без своей трости передвигаться мог лишь ползком. Спасибо Владимиру Кирилловичу, что, в благодарность за верную службу его семье, подарил ему этот, своего рода, дар ходьбы. Вообще с Владимиром Кирилловичем как-то неловко получалось. Рыжий чувствовал, что для Гранда-Разумника, он сейчас просто олицетворение чемодана без ручки. И тащить тяжело, и бросить жалко. Поэтому Саша и старался найти хоть что-то, чем мог бы заняться. Раз уж не может принести пользу тем, что умеет. И пока что встречи с Котлинским приносили хоть какую-то пользу. Саша начал понемногу разбираться в искусстве, а из-за того, что их часто сопровождал Владислав Стржеминский, который был явно опытнее в вопросах искусства, их прогулки и посиделки, довольно часто превращались в увлекательные лекции. В общем, Саша планировал выжать из этого знакомства максимальную выгоду, пускай и не понимал, чем мог зацепить Владимира Карповича. Котлинский же в это время сидел над незаконченными набросками портрета Александра, зажав в руке ластик, а в зубах папиросу. Да, врачи говорили ему не злоупотреблять табаком после того, какой стресс испытали его лёгкие. Да только что знают эти медики? Были времена, когда Владимир чувствовал, будто его лёгкие вновь разваливаются. Что он вот-вот вновь сплюнет кусок этой отмершей плоти. Закрывая глаза он видел глаза бойцов, что глядели на него с надеждой, когда он созвал их всех в фойе перед той злополучной и самоубийственной атакой. Они смотрели с надеждой, но Владимир чувствовал лишь собственное бессилие. Презрение к себе за то, что загнал их всех в ловушку. Не уберёг. Не дал команды отступать… После выписки из госпиталя, он даже зачем-то вернулся в поместье Игнатьевых. Артобстрел разрушил некогда прекрасный сад, но не до основания. Даже угадывались знакомые места. Зайдя в обрушившееся здание, он пошатнулся от нахлынувших чувств. Он помнил это место, где умер тот отважный паренёк, что убил паладина. Слишком молодой для войны, явно приписавший себе года в паспорте. Он был открытым, улыбчивым, и в тот день привлек внимание тем, что был единственным, у кого не дрожали руки. Он стал их спасением… Как бы Владимир не напрягал память, но вспомнить его имя у него не выходило. Врачи говорили, что это из-за разорвавшегося рядом снаряда. Он же считал, что рассудок сам скрыл это воспоминание, чтобы хоть как-то облегчить бремя вины. Чтобы Владимир не отправился искать его родственников для извинений. Сколько он себя помнил, Владимир всегда легко перекрывал свои эмоции, оставаясь хладнокровным даже в критических ситуациях. Товарищи по офицерским курсам даже шутили, что у него в роду явно были Разумники. На это он всегда вяло отшучивался, не желая выносить на общее свои личные переживания. Вот так, стоя на пепелище, его и нашел Стржеминский, который после настоял на том, что Владимиру нужно вернуться в госпиталь, иначе он никогда не избавится от своих демонов. Котлинский и сам чувствовал что вернуться стоило. Что-то тянуло его, то, что он понять никак не мог. Пока не встретил его… Рыжий огневик, что бегал от палаты к палате и заражал всех своим весельем. Забежав к ним, он шаловливо оглянулся и подпёр дверь стулом, крадучись приблизившись к соседу Владимира. Тот мирно спал и он решил предупредить: — Не советую его сейчас тревожить. У него крайне плохо получается спать из-за ранения. — Ой, простите, я вас не заметил, — виновато улыбнулся тот. — Давно Волчара уснул? — Да часа два как, — пожал плечами Владимир, глядя на рыжего поверх открытой книги. Было в том пареньке что-то притягательное. И Владимир много раз пытался узнать, что именно. Однажды даже попробовал обнять того, на что получил холодный взгляд Волкова и скандал вечером. Из которого как раз и узнал, что у рыжего был брат. Стоило ему узнать эту информацию, как его тут же будто током прошибло. И он поставил себе цель, во что бы то ни стало познакомиться с ним. И вот теперь он сидел с карандашом в руке возле наброска портрета, попутно докуривая пятую за два часа папиросу. Влад, что сидел рядом и поддерживал эфирное изображение Шурика, лишь усмехнулся, когда Котлинский в очередной раз, психуя, отправил наброски в кучу таких же неудачных попыток. — Зачем ты вообще мучаешься? — непонимающе спросил Влад. — Я просто хочу подарить ему этот портрет! — зло ответил Котлинский. — И зачем он ему? — не понял сути Стржеминский. — Я хочу показать ему, как он на самом деле прекрасен, — тихо признался Владимир. — Чтобы хоть немного вытащить его из той скорлупы неприятия самого себя, в которой он сейчас закрылся. Шурик мерно брел по улице, тяжело опираясь на свою трость. Его голова раскалывалась. Он не хотел, не желал ни о чём думать, усилием воли гоня от себя все мысли. Но они возвращались с каким-то необъяснимым упорством. До приема, который устраивало семейство Котлинских в честь дня рождения Владимира, оставалась какая-то пара дней, а Рыжий до сих пор не решил: нужно ли ему туда идти или просто проигнорировать? Он имел право на то и другое. С одной стороны, он мог туда явиться, как подгербовый Разумовских, а с другой — там нечего было делать увечному солдату. Да, он мог не ударить лицом в грязь, учитывая его новую работу в небольшом музее искусств. Его сотрудники явно подействовали на него положительно, а книги, что Стржеминский так любезно одолжил ему для обучения, позволили довольно быстро нагнать то, чего не мог ему объяснить сам поручик. За это время он начал избегать зеркал с ещё большим рвением. Как бы ни объяснял ему Котлинский, что он все ещё красивый молодой человек, Саша никак не хотел с этим смириться. Вообще-то он смирился со многим. Даже с неловкими ухаживаниями офицера, что дико льстили ему, но до сих пор вызывали недоумение. Заскочив в неприметный магазинчик, Саша достал кошель и огляделся по сторонам, ища, что могло бы пригодиться и понравиться двум офицерам. Пускай приглашал его лишь Котлинский, но за эти два месяца Саша понял, что Влад от него далеко не уходит, продолжая негласно оберегать. А раз так, то и подарка нужно два. На глаза попались набор красок и портсигар. Да, Влад много возмущался по поводу курения Котлинского, но раз тот не слушал, почему бы и не подарить ему портсигар, чтобы на фоне других офицеров с их папиросами из кармана, он выглядел презентабельно? Мысленно Саша готовился к ожесточённому спору с поляком, но предвидел его же благодарный взгляд за набор красок, так что был уверен, что его не убьют в первую же секунду. Подходя к дому Владимира Карповича, Саша остановился перед окном, в котором отражался он сам. Просто немного хмурый молодой человек с двумя подарочными коробками. Глубоко вздохнув, Саша натянул на лицо улыбку и уверенно поднялся на крыльцо, уже не видя или не замечая, как одобрительно кивнуло ему его отражение… *** Владимир Кириллович страдал. Но страдал молча, не желая никому показывать своего состояния. Государи были заняты своими проблемами и на хмурого Разумника внимания не обращали. Ведь господин Разумовский выполнял свои обязанности как всегда чётко. В семье Володю тоже не беспокоили, списывая его раздражение на тяжёлую работу. Ведь очередной скандал с князьями Шуваловыми никак не мог пройти мимо него. Только сам Владимир Кириллович давно уже смирился с князем Шуваловым, как с неизбежным роком, что дамокловым мечом висит над государями. Висит, но не падает. И Государь могут его обрубить, но не делают, лишь только по одной им известной причине. Но не Империя Российская сейчас беспокоила Гранда-разумника, а собственная судьба. Владимир Кириллович никогда не имел склонности к стихосложению, да вот только сейчас болезненно выводил строчки, чернилами, будто собственной кровью… В платье цвета пыльной розы Вы застыли у окна. Так юны, но так серьезны Ваши серые глаза. Гимназистка, дочь поэта И пятнадцать полных лет. Кто-то дарит роз букеты, Кто-то пишет вам сонет. Только вы решили сами Жизнь свою начать с нуля. Замерла в портретной раме Ваша милая семья. Вот и все. Ваш жребий брошен, Перейден ваш Рубикон. На удачу медный грошик Спрятан за оклад икон. Ангел Мой, наивный, смелый, Долог странный разговор. На стекле, как будто мелом Дождь прочертит свой узор. И глядя в глаза пророка, Я, наверно, промолчу. Ангел, в платье пыльном строгом Разожжет одну свечу. И шагнет навстречу. Время Вздрогнет и потом замрет. Что за проклятое бремя Знать, что будет наперед?! Только тихо улыбнутся Губы в гулкой тишине. «Ты уйдешь сейчас. Вернуться Не забудь, прошу, ко мне»… Я уйду, захлопну двери. Как мне быть и что решить? Ангел, я тебе не верю. Ангел. Я готов любить! *