Он видит твои сны

Было 17 октября. Его день рождения. Их день рождения. Первый после его смерти. Это был первый раз, когда то, что когда-то было трио, теперь стало лишь дуэтом с болезненным воспоминанием. И Джульетта и Пепа были сокрушены. Они не позволили Mamá устроить вечеринку (хотя она на самом деле тоже не хотела, она просто предложила это, чтобы попытаться дать им ощущение нормальности. Однако она не сказала им об этом, и они выместили свой гнев на ней, на что она быстро выразила разочарование. Обида и боль текли с обеих сторон. Только Бруно знал, что на самом деле она вовсе не хотела устраивать вечеринку, а скорее сидела со своим горем, потому что она поделилась этим во время одного из своих разговоров с портретом их отца. Он взял себе за правило не ходить за матерью и просто оказался у окна, когда она это говорила.) Джульетта и Пепа провели весь день в прихожей его комнаты, окружённые падающим песком. Феликс и Агустин время от времени приходили с девочками, чтобы присоединиться к ним за едой. Они спели «С Днём Рождения», включая Бруно и сделали ему собственный зеленый глазированный слой торта. Пока его hermanas ели торт, они разговаривали так, будто он был с ними, рассказывая ему, какой была их жизнь с тех пор, как он ушёл. Бруно, конечно, действительно слушал, но они не могли этого знать. У них также нет возможности узнать, что он действительно был рядом со всем произошедшим, о чём они ему рассказывали. Бруно было больно от того, чего ему не доставало, но также от того, что это было не то, на что были похожи их дни рождения когда-либо в жизни. Это было то, чего он желал в проведении их дней рождений. Только familia. Только они втроем против всего мира. Никакой большой вечеринки, никаких горожан, выпрашивающих видения, никого, кто притворялся его другом или пытался сблизиться с ним, потому что он Мадригаль, никого, называющего его brujo. Только он и его сестры, как и должно было быть изначально. Вот только такого никогда не было, не со времен получения даров, и он знал, если бы он был ещё жив, то этого бы не было. Была бы вечеринка, и Mamá заставила бы его присутствовать и, вероятно, попыталась бы познакомить его с «хорошей девушкой», которая на самом деле ненавидела его, несмотря на то, что знала, что он этого не хочет, и он был бы ошеломлён и вынужден прятаться. Бруно относился ко всему с долей недоверия. (Буквально, он бы перебросил щепотку соли через плечо, если бы всё ещё была такая возможность, но ну… он призрак). Он знает, что его семья скучает по нему, но он также знает, что они никогда по-настоящему не знали его. А если и знали, то давным-давно отвергли настоящего его. Ёщё он знает, что, хоть и кажется, что всё должно было стать лучше, если бы он пережил свою попытку, на самом деле, всё стало бы в миллион раз хуже. Не с hermanas, а с миром. Он также знает, что даже если бы он не был призраком, у них все равно не было бы шанса узнать его настоящего, потому что он запер его в тюремной камере и давным-давно потерял ключ. Остался встревоженный беспорядок человека, который не мог найти выход из тюрьмы, которую сам же и создал. Потом всё стало еще более удручающим. Его hermanas начали извиняться. За всё то, что они воспринимали как проступки с их стороны, за то, что не защищали его, за то, что отдалились и позволил ему потеряться в себе. Это РАНИТ. Бруно ценит признание, но ни одна из этих вещей, по правде, не была их ошибкой, и они не должны винить себя за это. Они точно не должны извиняться. Хотя извинения было приятно услышать. «Меня не нужно было защищать от горожан. Я должна была быть достаточно сильным, чтобы справиться с этим сам. Я должен был стараться больше, чтобы идти в ногу с вами, ребята. Я отстал не по вашей вине. Это точно не ваша вина, что мой мозг сломан. Простите, что заставил вас чувствовать себя так.» Слова Бруно остались без внимания. Он хотел плакать. Его сестры обнялись и расплакались. Затем к ним присоединяется Mamá. Она мимолётно скользнула взглядом по песчаному помещению, на её лице запечатлелась боль, выдавая каждый прожитый год. Она снова натянула маску, но не раньше, чем Бруно увидел боль. Страх. Она не приносит никаких извинений, хотя он считает, что как раз таки ей необходимо. Ну, может быть, не необходимо, но бог свидетель, он был бы признателен за извинения, тем паче, что Пепа и Джульета принесли свои. Она просто садится между ними и тянет их в свои объятия. Они сидят вместе, погрузившись в своё горе. Бруно обхватывает троицу руками, но отстраняется, когда они начинают дрожать. Mamá бросила на Пепу укоризненный взгляд, как если бы это она вызвала ветерок, но придерживает язык, ограничившись обычном замечании «Пепа, у тебя облако». Она не посмеет, не сегодня. После того, как его сёстры выплакались, Mamá ушла. Бруно последовал за ней. Она пошла прямо в свою комнату, к свече. Она открыла свой медальон и, к его вящему удивлению, начала говорить с ним. Он подходит ближе и видит, что напротив портрета отца действительно есть его крошечная фотография. Он не знает, что думать. «Мой Бруно. Брунито. Я так скучаю по тебе каждый день. Надеюсь, ты сейчас со своим Papá. Он бы любил тебя. Вы двое, вероятно, ладите намного лучше, чем ты и я когда-либо." С этими словами она издает сухой смешок, прежде чем выражение её лица становится обычным. Ее слова приобретают оттенок гнева. "Я просто… хотела бы я понять. Как ты мог покинуть нас вот так? Как ты мог быть таким… эгоистичным ? Ты не заботился о нас? Мы нуждались в тебе. Я нуждалась в тебе." Она практически выплюнула слова. Mamá цокает языком, покачав головой, и тяжело вздохнула. «Ох, Бруно… с днём ​​рождения. Я тебя люблю. Надеюсь, теперь ты счастливее.» Она закрыла медальон. Глаза застилает красная пелена. Он знает, что она думала об этом раньше, но он впервые слышит, как она озвучивает мысль о том, что он был эгоистом. Мысль о том, что он должен был продолжать терпеть только ради блага других. И он зол. Потому что как она смеет? Как она смеет обвинять его в эгоизме? В том, что он не заботился? Может она и закончила любовным посланием, но Бруно почти не заметил этого. Он чувствовал ярость в своих костях. Он кипел. Он принял решение. Он собирался войти в сон своей матери.