Он видит твои сны

Бруно вышел из комнаты матери, кипя от злости. Он дал ей время пройтись по своим ночным делам и подготовиться ко сну, а себе дал время разъяриться. Он пошёл в свою комнату и закричал. Он не хочет возвращать свою физическую форму, но в этот самый момент он жаждет иметь возможность влиять на окружающий мир, просто потому, что ему нужно что-то ударить, что-нибудь сломать, просто… что-нибудь. Он даже не знает, что, чёрт возьми, с собой делать. Он просто чертовски зол. Он закричал снова. Как, черт возьми, она смеет называть меня эгоистом? Говорить, что я не заботился о семье? Когда они — единственная причина, по которой я пробыл здесь настолько долго? Mamá говорила мне, что не понимает, почему я такой, и спрашивала: «Где я ошиблась?» Прекрасно, она хочет ответов? Я отвечу! С радостью, блядь, отвечу. Бруно нужно что-то сломать. Он задумался… Если я достаточно постараюсь, смогу ли я сломать табличку с видением? Их разбивание определённо принесло бы удовлетворение. Я всё ещё способен получить доступ к своему проклятому дару, так смогу ли я сделать это? Прикоснуться к ним? Он напряг нервы и приготовился вернуться в свою пещеру видений. Он не бывал там с тех пор, как умер. Там, где он умер. И он точно не имел желания возвращаться в то место, которое в жизни принесло ему только боль. Он просто сосредоточился на своей ярости, пока шёл к вершине лестницы. Теперь она была длиннее. Добравшись до вершины, он направился в угол, где у него были накоплены видения, от которых отказались. Он демонстративно проигнорировал центр песка, где было обесцвеченное пятно. Предполагаю, они никогда не убирались здесь. Довольно справедливо, я бы тоже не хотел. Он потянулся к верхнему видению. Его руки прошли сквозь него. «БЛЯДЬ!» Он снова закричал. Это ничего не дало, но стало катарсисом. Бруно глубоко вздохнул и призвал к себе будущее. Он чувствовал знакомое жжение в глазах, означавшее, что они светятся. Он сдержал пророчество, которое хотело открыться ему. Вместо этого заглянул всего на несколько минут вперед. Он увидел свою пещеру, разбитый изумруд, разбросанный по песку. Всё ещё смотря в будущее, он протянул руки назад к стопке видений. Его руки врезались в твёрдый материал. Он мог коснуться их! Вслепую, с горящими глазами, он взял по одному в каждую руку и бросил одно в каменную стену. Видение разбилось с приятным звуком. Отведя обе руки назад, он бросил второе. Он бросал их. Видение за видением. Когда Бруно отпустил будущее, он по привычке тяжело дышал. Он огляделся и увидел то, что только что видел в оттенках зелёного. Теперь в цвете. Зелёное стекло было разбросано по песку. Он потянулся, чтобы посмотреть, сможет ли взять одну из стекляшек, но теперь, когда он отпустил свой дар, его руки снова прошли сквозь неё. Интересно. Он сделал мысленную пометку, откладывая эту информацию на потом. Он вышел из пещеры видений. Бруно всё ещё был полон ярости, но теперь он был менее расположен бросаться вещами в реальном сне. Он хочет поставить свою мать на место, а не травмировать её. Хотя, я полагаю, что она никогда не задумывалась о том, был ли просмотр будущего травмирующим испытанием для меня, так что… Он тряхнул головой, чтобы развеять эти мысли. Нет, он просто хочет высказать своё недовольство. Не более. И не менее. Если это призрачное состояние было своего рода кармическим испытанием, он не пытался заведомо провалить его. Он прошёл сквозь стены, через комнату Пепы в комнату к своей мадре. Чудо-свеча всегда горела ярко. Он посмотрел на неё с презрением. Может, она и спасло жизни той ночью своим появлением, но погубила его. И люди, которых она спасла, сначала благоговели, но вскоре стали самодовольными и неблагодарными. Жадными. Он бы предпочёл иметь отца вместо способности видеть будущее. Не в первый раз он задавался вопросом, почему чудо произошло только после поражения Педро, а не раньше. Если был Бог, который сотворил чудо, как верила его Mamá, что ж, тогда они были не милостивы, а просто жестоки. Бруно не уверен, во что он верил, но это определенно не был добрый Бог или тот, в которого верила его мать. Даже сейчас. Особенно сейчас. Он посмотрел на кровать. Mamá спит. Он подождал ещё немного (ему было трудно следить за временем, а его мать не держала часов), прежде чем решил, что она точно спит. Глубоко вдохнув в попытке успокоиться, Бруно выпрямил спину и напряг нервы. Он потянулся к руке матери. Мир упал набок. Он во внутреннем дворе Каситы. Идёт вечеринка. Его глаза сузились, когда он увидел происходящее вокруг себя. Вокруг были развешаны вывески Feliz Cumpleaños жёлтого, синего и зелёного цветов, поэтому было ясно, что это вечеринка для тройняшек. Он посмотрел на себя и увидел, что он в модной зелёной гуаябере. Волосы наполовину собраны в хвост. Он мог видеть, как несколько сновиденческих членов его семьи танцуют, Агустин и Джульетта сидели за столом с десертами. Бруно смотрел, как Джульетта даёт своему мужу печенье из-за того, что, как провидец мог предположить, тот повредил что-то на танцполе. Внезапно к его ногам прицепился груз. Он посмотрел вниз и увидел Луизу. Недавно девочка начала подтягиваться за предметы, чтобы встать, постепенно приближаясь к своим первым шагам. Сновиденческая Луиза в настоящее время использовала его штаны, чтобы помочь себе подтянуться. Почти инстинктивно он наклонился и подхватил её на руки. Всё это время он продолжал осматривать пространство, не видя причины, по которой он на самом деле здесь. Он хмурился по мере того как становился всё более разочарованным. Бруно не мог не задаться вопросом, где его мать. Это её сон. Она должна быть здесь. (Он думает.) Неожиданно на его плечо легла рука. Бруно дико вздрогнул и отпрянул от прикосновения, убедившись, что бережно прижимает Луизу к себе в защитном жесте. Он обернулся. И столкнулся лицом к лицу с матерью. Гнев, горящий в его груди, всё это время, вспыхнул. «Что?» Он практически выплюнул слово. Она выглядела опешившей. «Я… я хотела сказать, что ты так хорошо ладишь с Луизой, со всеми своими sobrinas. Тебе тоже следует подумать о том, чтобы остепениться, sí? Хочешь собственных ninos?» Её интонация указывала на вопрос, но Бруно уже закатил глаза и с отвращением покачал головой. Они уже много раз говорили об этом. И на его последнем дне рождения в жизни, за исключением того, что он держал на руках Долорес, а не Луизу. Это всегда заканчивалось ссорой. В последний день рождения это закончилось тем, что вызвало паническую атаку, которая спровоцировала видение, которое было плохим видением (такими были не все). Которым Mamá всё равно вынудила поделиться, хотя он всё ещё был в муках паники, а затем его ударили по лицу и оставили в грязи заднего сада Каситы, где его нашёл Агустин через несколько часов. Это был знаменательный день для него. Он стиснул зубы, прежде чем ответить. «Нет Mamá. Ты знаешь, что я не хочу. Я совершенно доволен ролью Tío Бруно.» Хорошо, я всё равно собирался вступить в бой. Мама просто не поняла этого. Конечно, может его собственные дети могли быть хорошими, за исключением того, что он передаст свой испорченный мозг, а он никогда не сделал бы этого с ничего не подозревающим ребёнком. Кроме того, разговор о детях означал встречаться, жениться и всё прилагающееся, а Бруно никогда не хотел этого. Ни для себя. Ни с женщиной, ни с кем. Это было не для него. Что он пытался объяснить несколько раз в течение своей жизни, на что всегда получал: «Ты слишком молод, чтобы знать это.» «Подожди, пока станешь старше, ты передумаешь.» «Ты просто не встретил ту самую!» «Hijo, это из-за слухов в городе? Потому что я уверена, что мы сможем найти симпатичную девушку, которая заглянет сквозь них.» блядь, НЕТ. Ничего из этого никогда не было тем, что он имел в виду, даже близко. Он знал себя, и он не хотел этого. Не для него. Бруно также всегда знал, что умрёт молодым, и был уверен, что это будет от его собственной руки. Если бы он был вынужден принести в этот мир ребёнка, он был бы обязан жить, что сделало бы его более злым и обиженным, особенно когда дела шли всё хуже (они всегда становились всё хуже), и его привычки саботировать себя прогрессировали бы, и ну, он никогда не был в состоянии помешать людям вымещать на себе своё дерьмо, так что, что он мог сделать, чтобы защитить своего ребёнка? Mamá фыркнула. Она недовольно щёлкнула языком. «Ай, Бруно, что мне с тобой делать?» В груди стало тесно, и он был зол. Это тоже была знакомая фраза, повторявшаяся всю жизнь. «Что мне с тобой делать?» Что ж, есть лазейка, которую он, безусловно, может использовать. Он опустил фальшивую Луизу, которая была у него на руках, и какое-то время смотрел, как она уползает, прежде чем обратить взгляд на свою мадре. «Что тебе делать со мной? Вероятно, то же, что и всегда. Ничего. Потому что это всегда было твоим решением. Давайте позволим Бруно заглянуть в ужасающую неизвестность будущего, давайте позволим горожанам злоупотреблять этим так называемым «великим даром», спрашивая о самом тупом дерьме, и ты всё время будешь вести себя так, будто каждый вопрос является крайне необходимым и срочным.» Теперь он был в ударе, набирая обороты в своих словах. Лицо Mamá медленно бледнело, пока она слушала. Вечеринка вокруг них распадалась. Бруно почти ничего не заметил. Он начал ходить, дико жестикулируя. «И, и, и тогда ты заставишь меня ПОДЕЛИТЬСЯ будущим, которое я видел, даже когда оно было ужасным. Даже когда это травмировало меня. Даже когда люди начали ненавидеть меня. Когда они начали шептаться, ты ничего не сделала. Когда они обратили свои слова против меня, ты ничего не сделала. Ты не поверила МНЕ. Своему сыну. Вместо этого ты поверили всем остальным. Так что в конце концов я перестал говорить тебе. Ты знала, что когда мне было тринадцать, весь учебный год у меня воровали мой обед, каждый божий день?» Её брови удивленно приподнялись. Она неуловимо покачала головой. «Конечно! Потому что к тому времени я научился не беспокоить. Не было похоже, что ты сделаешь что-то. И дальше люди стали жестокими. И я говорил тебе, и ты снова НИЧЕГО не сделала! Так что ты будешь делать со мной? Ни хрена.» Mamá выглядела ужасно напуганной, но следующие её слова только подлили масла в огонь. «Бруно Оскар Мадригаль, не смей так со мной разговаривать! Следи за своим языком.» Это остановило его ходьбу. В этот момент они были вдвоём во дворе Каситы, остальные сновиденческие персонажи ушли. Бруно сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Не сметь? Мне?! Ты тот, кто должен следить за их языком. Как, чёрт возьми, ты смеешь называть меня эгоистом за то, что я убил себя.» Теперь он дрожал всем телом. Это было волнующе, и настолько же - пугающе. Кровь полностью отлила от лица его мадре, когда он упомянул о самоубийстве. «Ты не знаешь, каково это — быть мной. Ты не представляешь, как чертовски долго я желал смерти. Жаждал этого. Я даже не могу сказать тебе, помню ли я, каково это — вообще хотеть проснуться утром. Проснуться и не быть разочарованным, что проснулся. И обвинять меня в безразличии? Что я не заботился?» — он усмехнулся, — «Как будто ты когда-нибудь заботилась о нас. Не о чуде, или наших дарах, или том, что мы могли бы сделать для других людей. О Соединённых Штатах.» Mamá указала на него дрожащей рукой. Она покачала головой. «Ты… ты не мой сын. Ты обман. Дь, дьявол.» Бруно хохотнул. «ХА. Дьявол. Будто я не слышал этого прежде. Я твой сын. И это правда, Mamá. Надеюсь, ты достаточно умна, чтобы слушать.» «Ты всегда задавалась вопросом, где ты ошиблась со мной, верно? Что ж, ты действительно хочешь знать? Я приведу тебе несколько ОСНОВНЫХ примеров, пришедших в голову.» Бруно напряг мозг. Было так много, так много неверных шагов и, наверняка, ещё больше того, что он подавил, что он даже не знал, с чего начать. Обычно он более снисходителен к своей матери и понимает, что она сама прошла через кучу дерьма, но сейчас он не может найти в себе силы на это. Чтобы заботиться. Он был ребёнком. Её ребёнком. И она подвела его. «Ты бы отправила меня спать без ужина, если я не мог есть то, что приготовила Джульетта, вместо того, чтобы смириться с тем, что у меня другой набор вкусовых рецепторов. Однажды ты отшлепала меня за то, что я не мог переварить лекарство, и за прочее безобидное дерьмо, с которым ты мог бы справиться ЛЮБЫМ другим способом. Это только конкретный случай, который я могу вспомнить прямо сейчас. Ты бы сказала мне, что все мои тревоги и беспокойство были в моей голове, а затем разозлилась бы на меня, если бы они не ОСТАВАЛИСЬ в моей голове. Ты постоянно держала меня за ноги, когда я трясся от беспокойства, как будто это могло остановить работу моего мозга. И это только несколько примеров! Их куда больше! И это ещё не говоря о том, как ты обращалась с Джульеттой и Пепой!» Бруно снова ходил взад-вперед. «Благодаря твоим действиям и грёбаной нагрузке, ты научила меня, укоренила во мне, во всех нас, что всё, что мы делаем, должно быть заработано. То, что я был неудобной проблемой. Помехой, если я не мог помочь. И ты стоишь здесь и имеешь чёртову наглость говорить мне, что Я эгоист, потому что не могу больше терпеть это дерьмо? Дай мне чёртову передышку.» Бруно закончил со своей желчью. Он всё ещё трясся от ярости, когда мир начал вращаться. Нет, не сейчас. Несмотря на его внутреннюю мольбу, он был изгнан из сна. Ну, я сказал свою часть. Посмотрим, что она сделает с этим. Mamá вскочила в постели, вся в поту. Она потянулась к медальону и схватила его. Она выпуталась из простыней и опустилась на колени рядом с кроватью. Одна рука всё ещё на медальоне, она перекрестилась и начала бормотать молитвы себе под нос. Бруно фыркнул и закатил глаза. Она закончила с «Радуйся, Мария» и начала вольным стилем просить прощения. «Дорогой Бог и мой Педро, пожалуйста, пусть Бруно будет в покое. Пожалуйста. Пожалуйста. Я подвела его. Я подвела его.» Она выдавила слова так, будто они причиняли ей боль. Бруно мог видеть в слабом свете свечи, что её глаза блестят от слёз. В любой другой день ему было бы плохо. В любой другой день он бы не кричал на мать. Но это был его день рождения, и он чертовски измучился. Бруно устал на уровне души и жаждал покоя, о котором она просила. Но всё же его губы скривились от отвращения. Он не уверен, что его слова действительно дошли до неё, и он не хочет её молитв и не ценит их. Он знает, что никто не слушает, кроме него.