Он видит твои сны

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Ебать. Блядб. Блядь. Блядь. О, Бруно забыл упомянуть? БЛЯДЬ. Бруно повсюду, чёрт возьми, его мозг поглощает его, и он не знает, что делать. Он старается не смотреть на сестру и её мужа, но не может заставить себя сдвинуться со своего места в углу. Феликс увидел его. Прямо УВИДЕЛ, увидел. В реальном мире. Не во сне. Бруно сходит с ума из-за этого. Он не знает, что это, БЛЯДЬ, было, и понятия не имеет, как объяснить, если они спросят. Когда он, спустя два часа, наконец, смог пошевелиться и подняться с пола в углу комнаты Пепы, пара подготовилась к новому дню и ушла. Как он думал. Когда он собирался пролететь сквозь дверь, та открылась, и Феликс подтолкнул её плечом. Он нёс горсть снотворных конфет от Джульетты в миске. Пепа следовала за ним. Каким-то образом они избавились от своих дневных обязательств. О, чёрт. Бруно почувствовал, как его глаза закатились, когда он застонал в свои руки. «Да вы идеваетесь?!» Он знает, что эти тупицы собираются делать, основываясь на подсказках контекста, и он не в восторге. Они накачают себя препаратами, чтобы уснуть. Конфеты представляли собой особую сильнодействующую смесь, которую Джульетта начала делать для Бруно после особенно тяжёлого периода меланхолии, паники и двухдневной мигрени. Им было пятнадцать, и это было самое близкое к смерти, что он чувствовал до своего настоящего успеха. Конфеты работали на совесть. Не обязательно всегда помогая самочувствию, но всегда помогая вырубить его хотя бы на несколько часов. И сейчас Пепа и Феликс держали по одной. Готовились принять их. Чтобы попытаться увидеть его, как он предполагает. Возможно поспешно, но это хорошее предположение. И один он супер, вообще никак, ни хрена не готов, большое спасибо. Он знает, что все в порядке, что он, наверное, в порядке, что поговорить с ними, наверное, хорошо, НО Его мозг ненавидит его. Он не хочет разговаривать прямо сейчас. Иметь дело с этим. Поднимать его дерьмо, разбираться с его отвратительным мозгом, навязывать своё присутствие тем, кто ещё жив. … но он также не хочет оставлять их в подвешенном состоянии сна, вызванного наркотиками, тем более зная, что подсознание (он не знает подсознание) наверняка заставит пару видеть сон о Бруно в любом случае, если они думали о нём перед сном. Пребывая в паническом водовороте мыслей, он снова забился в угол комнаты, и за то время, которое ему понадобилось, чтобы попытаться и приложить усилия, чтобы привести себя в какое-то подобие нормального функционирования, Пепа и Феликс вырубились и погрузились в сон. Дерьмо. «Что мне делать? Что мне делать?» Он встряхнул руками и нараспев озвучил Касите свои страхи. «Наверное, мне следует проникнуть в их сны, но, чёрт побери, я не хочу этого делать!» Касита стукнула креслом-качалкой, что в ​​«азбуке Каситы» (как азбука Морзе: но издание «Касита») означало: «Почему?» «Почему я не хочу этого делать? Потому что тогда я должен объяснить, я должен признать, каким жалким и несчастным я был всё время, что половина того, что я говорил тогда, было ложью, и что половина того, что я говорю, теперь кажется ложью, потому что я не был честен в жизни без реальной причины!» Его глаза горели. «Я не знаю, почему я всё ещё здесь, и я понятия не имею, как это объяснить это так, чтобы это не было просто ещё одной вещью, в которой как-либо есть моя вина». Он терпеть не может, когда его обвиняют в чём-то другом. В чём-то ещё. И он слишком парализован своими страхами, чтобы думать эффективно в данный момент. Такое ощущение, будто он придавлен к смерти. Он хочет сбежать. Из тела, из мозга, из жизни. Его глаза устремляются к кровати и фигурам спящих hermana и cuñado. Но единственный путь наружу — сквозь.