Он видит твои сны

Бруно вздыхает с облегчением и заметно расслабляется, когда Джульетта соглашается поговорить, но быстро напрягается, когда она снова говорит. «Но сначала ты.» Ну блядь, блядь. «О». Это то, что он произносит вслух. Джульетта с вызовом поднимает бровь. Это имело неприятные последствия. Он пытается дать заднюю. Я не могу. Я просто не могу. Я умер, потому что не мог. Я не могу. «Эм, ну, я имею в виду, — он обводит воздух руками, подыскивая слова, — Некоторые вещи личные, и, может быть, ты права!» Теперь его руки теребили волосы. Блядь. «Я имею в виду, ты знаешь себя лучше всех, кто я такой, чтобы мешать тебе делать то, что я делал годами!» Бруно моргает, и в следующую секунду перед ним появляется коробка с бритвенными лезвиями. О, чёрт. Пожалуйста, разбуди Джульетту. Пожалуйста, пожалуйста проснись и останови это. Его глаза становятся горячими, когда слёзы щиплют их. Джульетта встревожена, когда понимает, что он только что сделал. «Бруно…» Он закрывает глаза, а когда снова открывает, коробки снова нет. Он не может быть уверен, что она вообще реально там была. Я вообще до сих пор не уверен, что я здесь. При этой мысли спина Бруно немного выпрямляется, и паника немного отступает. Тогда в этом должен быть смысл. Я мёртв. Она спит. И сейчас под действием наркотиков. Так кто знает, вспомнит ли она вообще? Его глаза продолжают становиться горячее, и слёзы всё же угрожают политься. Джульетта начинает говорить. «Послушай, я не пытаюсь дезориентировать, ошеломить тебя или принудить к чему-либо». В её тоне искренность, хотя по мере того, как она продолжает, её лицо становится раздражённым. «Я просто думаю, что заслуживаю того же, если ты думаешь, что я буду изливать всю душу и хаос в голове.» Она оценивающе смотрит на него. «Ты сам это сказал, что ты будешь лицемером.» Бруно фыркает на это. Чёрт возьми. Она хочет поговорить? Давай поговорим. Он стучит по полу рядом с собой. Это не дерево, но в непосредственной близости его нет. Он заканчивает ударом по голове. Это придётся сделать. Бруно делает вдох и громко выдыхает, надувая щёки. «Хорошо. Хорошо. Отлично. Ты хочешь поговорить. Отлично. Прекрасно. Давай поговорим. Я бы спросил, с чего начать, но, пожалуй сделаю это сам.» Он закрывает глаза и набирается смелости, чтобы спросить. Слёзы начинают литься. Он продолжает с всё ещё закрытыми глазами. «Давай начнём с того, что мы только что видели. Почему ты пошла к Mamá до меня, когда нашла дневник?» Его голос дрожит, когда он спрашивает. Как и его тело. Джульетта издаёт болезненный звук. Он задавался этим вопросом с тех пор, как ему было 16. Но, как и всё остальное в его жизни, этот случай и всё, что было написано в дневникее, стали лишь одной из многих вещей, о которых они отказывались говорить. Может быть, теперь он, наконец, получит ответ. Он отказывается смотреть, поэтому он не знает, почему Джульетта так долго не отвечает, и если бы он чувствовал себя более мелочным, он бы спросил об этом вслух, но он пытается заставить сестру поверить, что он не пытается оттолкнуть её ещё больше. Слёзы продолжают катиться по щекам. Он сердито смахивает их, хоть и чувствует облегчение от того, что может плакать. «Я… мы испугались того, что ты сделаешь. Я боялась, что ты сунешь голову в петлю.» Джульетта шепчет это. «Мы» — это она и Пепа. Они шарились в его комнате, пытаясь найти видения о будущем, и вместо этого нашли книгу, которую он спрятал под кроватью. И прочитали её. И испугались того, что нашли. Так что, они пошли к Mamá. И всё это еще больше сбило Бруно с толку. Он потерял опору в виде возможности резать, все бритвы убрали из дома на два года, прежде чем Mamá решила, что больше не может смотреть на него с окладистой бородой, и его игра стала достаточно хороша, чтобы убедить её, что он в порядке. Вместо этого он занялся «очисткой». До такой степени, что даже когда он, в конце концов, отказался от этого в качестве своего основного метода выживания и вернулся к резке, он так сильно испортил свою пищеварительную систему и, в любом случае, был более склонен к рвоте. Дневника у него тоже больше не было, так что он потерял единственный выход для своих эмоций, для отвратительных вещей, крутящихся в его мозгу. Он потерял единственные способы справиться с ситуацией и компенсировал это тем, что ещё сильнее замкнулся в себе, ненавидя себя и мир. Mamá пыталась заставить его пойти в церковь, пыталась сказать ему, что он может «всегда приходить ко мне со своими проблемами, Брунито». Но он перестал верить в бога, когда ему было тринадцать, и пошел на исповедь. Он сказал, что хочет покончить с собой и желал бы быть мёртвым, и священник, по сути, просто сказал ему: «Ну, Иисус так тебя любит…», как будто это был какой-то ответ. А когда он пытался что-либо сказать Mamá, то всегда делал только хуже. Так много внимания уделялось тому, как он её расстраивал. Так много внимания уделялось тому, как он проявлял неуважение к жертве своего отца. Как он умер не за то, чтобы Бруно «вел себя вот так». И после этого он не мог доверять своим сёстрам. Он никогда не был уверен, что они не повернутся и не выдадут его секреты. Поэтому, когда они пытались, он остранялся от них. К тому времени, когда он почувствовал, что МОЖЕТ БЫТЬ, с ними снова можно безопасно поговорить, пропасть была слишком велика. Расстояние было слишком большим. И никто действительно не нуждался в нём когда-либо, так что не то чтобы его искали для чего-то. Бруно открывает глаза и смотрит на Джульетту. Её лицо тоже залито слезами. «Теперь ты?» Он спрашивает. Она бледнеет, но не отвечает. Он качает головой, разочарованный. «Я бы не стал. Я, наверное, солгал бы, но если бы вы сразу не побежали к Mamá, возможно, я бы чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы поговорить с вами, ребята.» Настала очередь Джульетты закрывать глаза. «Я знаю. Прости, ладно. Я была молода и боялась. Я не хотела терять тебя. Но я всё равно потеряла.» Это ранит Бруно. И в то же время злит. Потому что он тоже был молод. И он тоже боялся. Однако, прежде чем он успевает это сказать, всё начинает вращаться. Джульетта просыпается.