Он видит твои сны

Когда всё перестает вращаться, Бруно всё ещё раскачивается. Он хватает ртом воздух, приспосабливаясь к внезапному изменению реальности. Его лицо мокрое. На его щеках слёзы. Его руки обмотаны чёрной тканью, и кто-то тихонько напевает, а стул под ним качается. Он меньше обычного. Юный. Его держат. Он вытирает слёзы с глаз и видит над собой свою маму. Она тоже молода. Почти никакой седины в волосах, заплетённых в две косы. Она вытирает его щёки. «Хочешь поговорить об этом, Брунито? Что ты видел?» Её лицо такое серьезное, такое нежное, его глаза горят, потому что слёз стало больше. Она, должно быть, думает, что он плачет из-за видения. Он просто хочет плакать. И объятия матери, кажется, лучшее место для этого. Он сдавленно всхлипывает, слёзы, которых он жаждал весь прошедший день, наконец-то вырвались наружу. «Почему так тяжело, Mamá? Почему это не может быть легко?» Это звучит так жалко в его юном голосе, что Бруно отстранённо заметил, что ему, наверное, лет шесть или семь. Выражение лица мамы меняется, в глазах появляется боль. «Ох, hijo, мне жаль.» Она прижимает его к своей груди. Он льнёт ближе. «Жизнь тяжела. Я знаю, это несправедливо, я хотела бы облегчить твою боль.» Это честное признание, но от этого в его груди вспыхивает горечь. Потому что, хотя это могло быть её намерением, её влияние всегда было скорее вредным, чем нет. И он может напомнить ей об этом. Может быть. Надеется. Если это сработает. Он крепко зажмуривается, слёзы скапливаются в уголках глаз. Он концентрируется. Фокусируется. Он сосредотачивается на воспоминании. Когда он открывает глаза, он всё ещё находится в объятиях своей мамы, но теперь они призрачны и прозрачны. Они всё ещё в кресле-качалке, паря над созданной им сценой ванной Каситы. Он под ними, ему примерно двадцать два года. Mamá выглядит встревоженной. «Ч-что происходит, Бруно, это видение?» «Эмм, вроде того Mamá. Пожалуйста, просто смотри.» Она поворачивается, чтобы наблюдать. Старший (младший? Боже, его жизнь чертовски странная) Бруно держит в руках бритву. Бруно моргает и внезапно оказывается на месте того, у кого была бритва. Он не может видеть призрачную фигуру Мамы, но слышит её вздох при его исчезновении. Он погружается в память. В ту дерьмовую кучу эмоций, которую он постоянно терпел. Он чувствует, как его рот тянет вниз, так как ему хочется издать крик. Не могу этого сделать. Не могу позволить кому-то услышать меня. Ещё один день, ещё больше дерьма. Бруно больше не может заставить себя чувствовать что-либо. И даже не может заставить себя заботиться о том, что больше ничего не чувствует. Он думает об этом всё больше и больше. Прижимая лезвие бритвы к внутренней стороне левой руки, он думает об этом. Думает о том, чтобы просто повернуть лезвие. Завершить всё. Наконец покончить со своими страданиями. Ему нечего ждать. Ему незачем жить. У него нет ничего для чего жить. Он проводит лезвием по руке горизонтально и вздрагивает, когда проливается кровь. Это удовлетворительно приятно. Этого не достаточно. Он делает ещё несколько. Его рука поднимается, чтобы прикрыть рот, когда он подавляет всхлип. Он больше не может. Кто-то стучит в дверь ванной. Бруно пытается засунуть лезвие бритвы в карман. «Одну, одну секунду!» — отозвался он. «Нашла его!» Раздаётся голос Пепы. «Бруно! Спускайся сюда сейчас же!» Mamá. Она сердится на него. Он хватает тряпку и торопливо вытирает лицо, чтобы стереть слёзы, и руку, чтобы стереть кровь. Он наматывает бинт на предплечье и опускает рукава. Надевает пончо обратно. Он собирается плеснуть себе в лицо водой, но Mamá снова выкрикивает его имя, что приводит его в движение. Он спускается по лестнице, нервный и взволнованный. Он находит маму на кухне. Она наносит последние штрихи на десерт. «Бруно Оскар Мадригаль, мы опоздаем к ужину.» Она поворачивается к нему. Её нос морщится при его появлении. «Ты собираешься пойти в этом? Серьёзно?» Она начинает суетиться и поправлять его одежду. Он ёрзает и вырывается из рук. Он мотает головой. «Мама, я не нравлюсь Озме, и она мне не нравится. Я устал, мы можем, пожалуйста, пропустить?» — Абсолютно нет, и ты даже не дал ей шанса.» Бруно хватает себя за левое предплечье правой рукой. Прямо там, где бинты. Он сжимает. Боль заставляет его чувствовать себя живым. Боль заставляет его кивнуть и просто сдаться. У него нет желания сражаться. У него нет желания пытаться. Он слышит, как мама сдавленно вздыхает. Внезапно Бруно снова оказывается в детском призрачном теле. Вернувшись к простому наблюдению за воспоминанием и неучастию. Мама цепляется за него, собирается взять на руки, но он отшатывается. Она больше не молода, она выгдядит как сейчас. «Бруно, ч-что происходит, почему ты делаешь это с собой! Обещай мне, что никогда не сделаешь этого!» Она в панике и напугана. Её тон суров. Бруно отшатывается от неё ещё дальше. Он только грустно смотрит на неё. Он задаётся вопросом, может ли она сказать, что его глаза не соответствуют годам. Когда он говорит это, его образ меняется, и он становится таким, каким выглядел незадолго до смерти. Его руки покрыты порезами. «Это уже случилось, Mamá. Ты потеряла меня. И это происходит снова, потому что никто не хочет ни о чём говорить.» Она протягивает руку, словно хочет схватить его. Мир вращается прежде, чем она успевает. Когда глаза Бруно снова открываются, он снова оказывается в комнате своей матери. Она сжимает простыни и хватает ртом воздух, слой пота блестит в лунном свете. Бруно чувствует… онемение. Он чувствует себя подавленным. Ему кажется, что всё, что он делает — тщетно. Но он надеется, что достучался до неё. Мама садится и хватается за свой медальон. Она открывает его, лаская большим пальцем сторону, где, как он теперь знает, лежит его фотография. Он до сих пор подпрыгивает, когда она произносит его имя. «Бруно. Ты… шлёшь мне послание? Кому еще так больно? Что я не вижу? Открой мне глаза, por favor.»