В марте. Сотнями.

Ведьма - Кристина! Куда же ты запропастилась, чертова девчонка? Слушаю мамин крик с другой стороны двора, как самую чудесную музыку, но откликаться не спешу. Меня очень удачно скрывают гаражи, как раз для того, чтобы остаться незамеченной. Наверняка, маменька опять успела набраться, а отчима нет дома и поэтому ей не кому дарить очередную порцию своей всепоглощающей любви. Любви, конечно же. Если битье мокрым веником и называется этой вашей любовью, то я, пожалуй, лучше откажусь. Кругом лежит грязный снег – талый, иногда в желтых пятнах. Идет вторая неделя марта. Я сижу за гаражами, в своей длинной юбке и разноцветных гетрах, и складываю причудливые здания из мелких камушков. Ванька, наш сосед, рассказывал маме за рюмкой, какое красивое море на закате. Когда-то он плавал на больших грузовых судах, пока не погорел на крупной краже рыбы. Теперь плачется матушке в плечо, как скучает за тем, что у него, как бы, отобрали. Он и про гальку рассказывал – как она сверкает своими гладкими боками и как её лижет прибой. Иногда я представляю себе эту гальку. Например, сейчас, когда складываю фигуры из грязных маленьких камней. Я заставляю себя верить, что это не грязные камни, а гладкая, дочиста вылизанная морем галька. Верится плохо, но я закрываю глаза и представляю. А иногда мне кажется, что я живу не с мамой, а в большой сером здании. Там много таких же, как я – и все они чем-то странны. Ну вот, измазала волосы в грязище – значит, опять попадет. Нехотя ползу домой – сидеть на земле становится холодно. Дома мама дает мне пощечину – совсем привычный уже ритуал. И заставляет варить картошку для неё и её собутыльников. Почему-то, в моих руках даже картошка портится – может быть, все это от ненависти? Мама опять бьет меня. В кухне тихо гудит старый телевизор, совсем не заглушая пьяных воплей. Очередной сериал. Надоело до смерти. Кушать мне не положено – по крайней мере, остается дождаться момента, пока мать не уснет и отчим не придет с работы. Он жалеет меня по-своему, по крайней мере, дает мне кушать нормальную пищу и старается урезонить маму, пока он дома. А иногда это бывает более чем трудно. Наконец, гулянка подходит к концу – и мама валиться в комнате на диван, что-то пьяно выкрикивая. Смотрю на неё со смесью отвращения и ненависти. Как забитый зверек, из темного угла. Голодный и очень несчастный. А завтра меня будят пинком под ребра. - Собирайся, курва. Отдаем тебя в интернат. Всего два предложения – а сколько в них боли! Я почти уверена, что это решение мама принимала без отчима. Жаль, что так получилось. Туда мы едем на расхлябанном старом автобусе, который чадит двигателем и воняет бензином. И я совершенно не удивляюсь, когда вижу перед собой бетонное серое здание. Только душу почему-то затапливает такая радость, будто мне подарили миллион. Пишет Кристина: «Сами учитесь пакостям, сами играйте в свой сериальный мир. Стану гадалкой, ведьмой, буду шептать костям тайны чужие, травы в котле томить».