Свет двух миров

Если подъезд был обыкновенным — ну добротнее, чище, чем мой, то у входа в квартиру я обомлела. Филипп сделал мне знак молчать, и я покорилась. Сначала Филипп одним движением содрал бумажную полоску опечатки. Это уже было преступлением, но я заставила себя молчать. А он отточенным и умелым движением вытащил из кармана…ключ? –Отку…– не выдержала я, но Филипп зашипел на меня и я закрыла рот. А дверь уже поддавалась. Лёгкий скрип и мы внутри. Темно. Я не знала что увижу и потому против воли жалась к Филиппу — он не был самым надёжным убежищем, но с ним было спокойнее, хотя…учитывая, что мы только что проникли в квартиру умершей женщины и сделали это незаконно — возможно, я очень хорошего мнения о Филиппе. Щелчок выключателем, я поморщилась — по глазам резануло, но это ничего, я привыкну. И привыкла быстро. Филипп закрыл входную дверь, пряча нас от подъезда. Полоска опечатки была у него в руках, разумно, надо сказать — не в подъезде ж ей валяться! –Заходи, — радушно предложил Филипп, — только разуйся, и не трогай без надобности ничего. если тронешь — протри хотя бы. Я не выдержала: –Откуда у тебя ключ от этой квартиры? –Это не ключ, — спокойно отозвался он, — это отмычка. Вот тут мне стало совсем нехорошо. Сколько незаконных действий мы уже совершили? Сняли опечатку, проникли на чужую территорию… Боже, если ты есть, пошли нам хотя бы призрака, чтобы всё это было не зря! –Расслабься! — посоветовал Филипп, заметив выражение моего лица, — ночью мало кто ходит… и потом, кто сейчас будет приглядываться к чужим дверям? Полиция сюда не придёт. А к утру мы уйдём. –Насколько законен твой частный труд? — спросила я, всё-таки разуваясь. Тяжесть ботинок казалась непреодолимой. –По-разному, — уклончиво ответил он. — Ты уже видела удостоверение и отмычку. И то, и другое, как ты понимаешь, не шибко-то законно. Но пока я работаю. И, кстати, можешь поверить, успешно работаю! Я промолчала. В досаде выпутывалась из куртки, снимала шарф и шапку. И почему-то в присутствии Филиппа все эти обыденные действия были ещё более неуклюжими, чем всегда. –Осмотримся? — предложил Филипп будничным тоном. Надо сказать что после осмотра квартиры мне сделалось ещё хуже. Обстановка, ремонт, мебель — мне таких не видать ещё лет тридцать, при условии, что я продам свою квартирку, доставшуюся в наследство, влезу в долги и кредиты. А Карине, мир её праху, жилось в такой! Плитки, светильники, картины, диваны… –Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Филипп, проходя за барную стойку. Позади него блестели зеркальца шкафчиков, слишком изящных и слишком выпендрёжных, чтобы хранить в себе что-то, кроме алкоголя. –Не думаю, надо быть трезвой, — я отказалась. — Где её нашли? –В коридоре. Видишь там софа? Я оглянулась на коридорный просвет. Кожаная софа блестела в освещении нижних светильников. Угу… –Кем она работала? Надеюсь, в моём тоне не было много зависти, но уж совсем без неё явно не удалось обойтись. –Что-то по продвижению, — Филипп по-хозяйски открывал шкафчики, приценивался к бутылкам, — к тому же, у неё был богатый бывший муж. Алиментов не жалел. –А где он, кстати? Его вызвали в свидетели? — я только сейчас поняла, что не уточнила ничего про семью Карины. –Вызвали. Общаются они дважды в месяц — Карина отправляет к нему на выходные дочь, на этом всё. Можешь поверить — кончик этой ниточки дохлый. Я время не терял до нашей встречи. У него сейчас новая семья. Ему вся возня со старой не очень-то и нужна. Я поняла, что эту информацию он пробил, когда я его развернула и не пустила к себе в гости, но уточнять или комментировать не стала. –А развелись почему? –Ну почему люди разводятся? — Филипп выбрал себе напиток, плеснул в высокий гнутый стакан. — Устали друг от друга, или поймали кого-то на лжи. Или что-то ещё…людям нужна свобода. Филипп пододвинул стакан ко мне: –пей, Софа. Ночь будет долгой. –Нам не надо делать этого! Это же её напитки. И её квартира, и… Я осеклась. Филипп снисходительно улыбался. Кажется, его забавлял мой страх. –Думаешь, ей пригодятся напитки? Или что-нибудь? — поинтересовался он. — А ночь будет и впрямь долгой. Я осторожно пригубила стакан. Горькая, отдающая травами и остротой жидкость обожгла рот. Я поморщилась: –Есть чем закусить? Филипп спохватился, нырнул в другой ящик, порылся в нём и извлёк упаковку открытого шоколадного печенья, какие-то чипсы. Затем открыл дверцу большого холодильника, порылся на полках уже в нём, а затем поставил передо мной упаковку мягкого сыра, вскрытую нарезку колбасы. –Хлеб зачерствел, молоко и прочие кастрюли трогать не стоит, наверное, а это… думаю, ещё можно. Я мрачно потянула пластинку колбасы. Со второго раза напиток оказался приятнее. Может быть дело было в закуске? –Будем просто сидеть? — спросила я, когда Филипп плеснул и себе из той же бутылки и отпил. –Есть предложения? — он отреагировал мгновенно. — Готов выслушать. Я почувствовала что краснею. Я имела в виду беседу о Карине или о том, что мы можем здесь встретить, или, на худой конец, о том, что будем делать, но тон Филиппа мне не понравился и сбил меня с толку. Я поспешно отпила ещё, отмалчиваясь. Филипп ждал моего ответа, а я пряталась в стакане. Долго это продолжаться не могло и я отодвинула стакан, оглядела огромную гостиную… Моё внимание привлекла фотография в одной из рамок на стене. В прочих были какие-то пейзажи: горы, вулканы, пляжи — может быть, это были места, в которых побывала Карина? Но была и фотография. На ней можно было узнать и Карину, и её дочь. Они весело улыбались из прошлого, совсем не зная того, что их ждёт. Карина — молодая, с длинными волосами, счастливой улыбкой… и её дочь — весёлая, похожая счастьем на мать. Мне пришло в голову, что их мог фотографировать их бывший муж, ещё до того, как они устали или надоели, так или иначе пришли к мысли о разводе. Они улыбались, а мне было тошно. И чем дольше я смотрела на эту фотографию, тем больше меня мутило. Они улыбались и жили. Они верили в то, что всё будет хорошо. Они провели замечательный день. Их грело солнце. А потом фонарь выхватил бледное лицо Карины, а потом я увидела и серьёзную, потускневшую дочь… –Софа? — позвал Филипп и коснулся моей руки, — эй? Она мертва, а её дочь в трауре, и рухнул их прежний мир. А мы? Мы проникли незаконно в их обитель, в их уют, наводим порядки, пьём и берём что вздумается, и всё ради чего? Ради собственного эгоизма! Ради собственного превосходства, мы, мол, ищем тайну. А есть у нас хоть какое-нибудь право быть такими? Меня затошнило всерьёз, я вскочила, рванула в коридор. Остановилась. Где же ванная? –Софа! — Филипп подскочил ко мне. — Софа? Что случилось? Он схватил меня за плечи, развернул к себе лицом, и отшатнулся. Наверное, испугался. –Ванная там, — Филипп угадал моё состояние и указал направление. Я метнулась по указанию, сдерживая тошноту, рванула одну из дверей наугад, слава богу — угадала! –Ты не беременна? — спросил Филипп, стоя в дверях. Я ещё откашливалась, но дышать уже было легче. Я предпочла бы, чтобы он не стоял здесь, но в роковую минуту спорить было невозможно, а сейчас уже бессмысленно. Я спустила воду и отвернулась к раковине. Туалет и ванная были совмещены у Карины. Сейчас это пришлось весьма к месту — я могла умыться. И не выходить в коридор неприветливой и чужой квартиры ослабевшим ужасом. –Нет, — ответила я, прополоскав трижды водою рот. –Странное дело, — покачал головой Филипп и продолжил рассуждение пока я умывалась. — Ты не находишь это странным? Скажи, ты не травилась в последнее время? Не имеешь проблем с желудком? Нет? тогда тем более странно… может быть, это проявление активности? Я умывалась и не реагировала на его болтовню. Зачем? Всё равно я не знаю ответа. Мне просто стало плохо. –Софа? — позвал Филипп. Я закрыла кран, повернула голову к нему: –Я не знаю, что тебе сказать. Понимаешь? –Я не…– Филипп не договорил. Он смотрел куда-то в сторону, и я, чувствуя, что совершенно зря поворачиваю голову, всё-таки проследила за его взглядом. Он был устремлён к зеркалу, висевшему тут же, изящному, в тонкой серебряной раме. Но чёрт с ней, с рамой! А вот в зеркальной поверхности была Карина. Совершенно точно такая, какой я видела её в первый и в последний раз — бледная, измождённая, но это была она. Я отступила на несколько шагов, ощущая, как сильно бьётся сердце. А Карина в зерале улыбалась, глядя на нас. –Тихо, — одним губами произнёс Филипп, задерживая рукой мою попытку к бегству. — Не дёргайся. Ага, не дёргайся. Призрак передо мной, или привидение — выяснять не хочу, а я не дёргайся? –Карина, это ты? — Филипп заговорил с призраком. Глаза Карины чуть расширились, когда она услышала голос Филиппа. Надо сказать, я бы не решилась на подобный трюк в одиночку. Да, я жила с Агнешкой сколько себя помню, но Агнешка была доброй и не висела в зеркале! –Карина? — продолжал Филипп. Он сделал шаг навстречу и я оцепенело осталась стоять. Мне не хотелось, чтобы он туда шёл, но что я могла? — Карина, ты меня узнаёшь? Карина медленно-медленно кивнула. Филипп нервно обернулся ко мне, мол, видела? Видела. Конечно же, видела. Это прогресс. Любой с нашей кафедры был бы, наверно, счастлив увидеть подобное вживую. А вот мне почему-то очень хотелось оказаться как можно дальше… –Карина, ты слышишь мои слова? Понимаешь? Карина вздрогнула, затем рот её открылся и голос — тихий, женский, приглушённый как будто бы ватой, донёсся до наших ушей: –Филипп? Ты? Это был голос женщины, напуганной обстоятельствами. Потерянной женщины. –Я, — Филипп сделал ещё шаг, — Карина, ты помнишь, что с тобой произошло? –Почему я здесь? — спросила Карина, не дав ответа. В её голосе звучали истерические нотки. Плохо дело — она до сих пор не поняла что мертва. Я на всякий случай отодвинулась ещё подальше к уголку, и зря. Моё движение было замечено Кариной. Она повернула голову в мою сторону: –А ты ещё кто? Уже не истерика, но страх, смешанный с гневом звучали в ней. ещё бы. Она — хозяйка, а я? наглая гостья! –Это Софа, — поспешил защитить меня Филипп, — я тебе говорил о ней, помнишь? –Софа…– повторила Карина и в то же мгновение лицо её исказилось всеми ужасами одновременно. Распахнулся рот, обнажая уродливые треугольные гниющие зубы, потекли глаза, оставляя тошнотворную мерзкую массу на всём её лице, и было что-то ещё… Я не стала вглядываться. Одновременно с тем, как она рванулась из зеркала, разрывая зеркальную поверхность ногтями, которые заострились на манер птичьих, я рванула к дверям. –Беги! — проорал Филипп, но я уже и без него сообразила, что надо бежать. –Лжецы-ы! — взревела Карина, выбираясь из зеркального мира. Позади неё зеркало осталось цельным, а она уже ломилась за нами. Но мы были быстрее, и успели выбежать из ванной. –Помоги! — велел Филипп, захлапывая дверь, и прижимаясь к ней. — Тумбу, живо! Тумбу? Тумбу! Я, не заботясь уже о грохоте, который мы производим, потянула тумбу. Филиппу пришлось помочь мне. –П+усти! Пусти! — орала Карина и билась в двери. –Идём! — Филипп схватил меня за руку, потащил в какую-то из комнат. Я увидела большую кровать, письменный стол, телевизор, но толком не успела ничего разглядеть, он подтащил меня к шкафу-купе, отодвинул дверцу и велел: — живей! Я не стала спорить и нырнула в полумрак под прикрытия пальто и шуб, безжалостно проминая их. Филипп последовал за мной и закрыл дверцу. Наступил спасительный мрак, который можно было бы считать благословением, если бы не вой и биение Карины о дверь. –Она же призрак…– прошипела я, — она пройдёт сквозь двери. –Она призрак, — согласился Филипп шёпотом, — но она не осознаёт себя мёртвой, и ведёт себя как живая. Она пройдёт через двери, но… Он замолк. Ладно, объяснение годится. –Какой у нас план? — спросила я. — Ждать? Может убраться? –Тихо! — велел Филипп. — Прошу, Софа, тихо! Биение прекратилось. Скрипнула дверь…видимо, какая-то сила не остановилась ни перед щеколдой, ни перед тумбой. Я замерла, вжимаясь в пальто и шубы. Если Карина призрак, она может появиться сию же минуту хоть здесь, и благо лишь в том, что она себя не осознаёт именно призраком. У неё сохранились людские привычки, но стоит ей осознать… Нет, нет! не думать об этом. Я вжималась в вещи. Меня била крупная дрожь и соседство с чем-то тёплым было лучше неизвестности. Филипп же прислушивался к происходящему. А я зажимала рот руками, чтобы не стучали зубы, чтобы не было слышно дыхания. Плана я не понимала. Не знала даже — есть ли у Филиппа какой-то план. Я знала лишь то, что не хочу выходить из шкафа — это ещё хуже, чем не выходить! Здесь хотя бы какая-то защита: двери, темнота, тепло от пальто и шуб. –Как тихо…– пробормотал Филипп, — странно. Я молчала. Мне не было «странно». Мне было страшно. По шелесту его одежд я поняла, что он повернул голову: –Я пойду и посмотрю. Я вцепилась в него. Пусть здесь было темно и также страшно, здесь было всё-таки безопаснее, чем там, перед неизвестностью. Не надо тебе идти туда, Филипп, не надо! Останься! Я цеплялась за него молча, и он также молча пытался меня отцепить. Потом не выдержал: –Пошли вдвоём?.. надо идти, Софа. Я хочу понять, одна она здесь или нет. Я отпустила его рукав. Мерзавец! Он рассчитывал на встречу с призраком Карины, рассчитывая, что через неё, если она тут будет, увидеть, кто её преследовал при жизни. Паразиты не отцепляются и в посмертии, пока не выпьют всё, что смогут. На это его расчёт! Филипп двинул створку, и та плавно и бесшумно поехала в сторону. Он осторожно перешагнул через порог, оглядываясь. Затем обернулся ко мне, ожидая моего решения. Оставаться здесь в одиночестве? Нет! и я выбралась следом. И… Карина ждала. Она стояла уже в прежнем своём облике, то есть в людском, и только в глазах появилась какая-то голубая поволока, как и у всех мертвецов. Она стояла прямо у кровати. Скрестив руки на груди стояла, ждала. –Карина, — мягко заговорил Филипп, когда я выползла из шкафа и застыла, понимая, что пути к спасению в шкафу больше нет. — Карина, ты понимаешь, что произошло? –Ты мне изменяешь, Филипп? — теперь лицо Карины было похоже на лицо капризницы. Голос звучал выше, слезливее. –Что? — он растерялся, — нет! Карина, всё кончено. Ты мертва. Помнишь? Что ты последнее помнишь? Карина расхохоталась: –Чушь! Ты мерзавец. Мало того, что привёл в мою постель эту дрянь, так ещё и… –Это правда, — сказала я, — ты мертва. Твоя дочь нашла твоё тело в коридоре. Призрак, преследовавший тебя, настиг твою жизнь. Лицо Карины помрачнело. Последние воспоминания из жизни боролись в ней со страхом, который затмевал всё. Она сама, без нашего присутствия понимала, что произошло что-то дурное, что-то непонятное, что её перестали отражать зеркала, и пространство, и предметы ощущались иначе. Но она не могла ничего понять. Вернее — боялась понять. Филипп попытался меня отодвинуть в сторону, но Карина неожиданно промолвила: –Дочь…где моя дочь? Метнулась в исступлении к шкафу: –Где вы её прячете? Верните мне мою дочь! –Она у твоей сестры, Карина, — ответил Филипп. — Ты мертва. Ты была мертва уже до того, как встретила Софу. Ты говорила с ней, помнишь? –Я дала карточку с номерами кафедры, — вклинилась я. большая часть страха меня оставила. Теперь плескалась жалость. Карина не была виновата в том, что умерла. Не была виновата тем более в том, что не поняла момента своей смерти. Видимо, всё произошло неожиданно и страшно. Карина отстала от шкафа, взглянула на меня, разглядывала, узнавала и не узнавала. Часть её памяти хранила события посмертия, но где был этот островок? Филиппа она знала лучше, оттого и узнала его, но меня видела мельком. –Моя дочь у вас? — спросила Карина. –Нет, она у твоей сестры, — терпеливо напомнил Филипп. Карина задумалась, вспоминала произошедшее с ней, и никак не могла вспомнить самого главного. –Что ты помнишь? — настаивал Филипп. — Ты помнишь что-нибудь о своей смерти? Карина взглянула на него. Та же самая голубая поволока в глазах, но есть и что-то еще, что-то вроде растерянности и тоски. Ей страшно. Ей страшнее, чем нам. –Он был весь чёрный, — прошептала Карина, — стоял в зеркале. И потянулся… Она закрыла лицо руками. Слёз в ней не было, но что-то ещё оставалось от жизни, к которой не суждено ей было вернуться никогда. Она понемногу составляла то, что чувствовала и что видела, вспоминала бесконечно долгую мглу и что-то, что вытащило её из неё. Вспоминала и первые проблески непонимания, когда впервые зеркало не показало её прежней. –Когда ты…– Филипп был безжалостен. Я чувствовала его нетерпение также ярко, как растерянность Карины. Он торопился следовать за итогом и сутью, ему наплевать было на то, что остаётся позади. –Он здесь…–Карина отняла руки от лица. Теперь сквозь поволоку читался ужас. –Он здесь! Она обернулась на стену. Я обернулась на Филиппа, но он не понимал происходящего, и я снова повернулась к Карине, и очень вовремя. И очень зря. Из стены выходила тень. Тень — самое точное описание для этого чудовища. Оно было всё тенью, но тенью ужасно подвижной. Оно вытаскивало из стены длинные руки и ноги, разминало крючковатые пальцы. –Уходите…– прошептала Карина. Я бы послушалась, но Филипп шагнул вперёд: –Как твоё имя? Тень замерла. Распрямилась, демонстрируя свой высоченный рост… метра два с половиной, не меньше. –Уходи…– попыталась повторить Карина, но уже в следующее мгновение рука безжалостной тени опустилась на её мёртвое плечо и вдавила в пол. Карина заверещала и растворилась. На меня это произвело куда больше впечатления, чем на Филиппа. –Зачем ты забрал её? — спросил Филипп. В его голосе и движениях не было страха. Он то ли ждал, то ли не понимал, что происходит что-то, с чем ему, возможно, не справиться. Тень молчала, глядя на него. Или не глядя. У нее была голова, но не было лица, и от того понять, к чему обращалось внимание тени было невозможно. –Я Филипп, а ты кто? Тень хрипло захохотала. У неё не было рта, но этот хот прошёл кажется по всей квартире, отразился от стен, и прошёл дрожью… –Кто ты? — заорал Филипп, и тень неожиданно ответила хрипло и равнодушно: –Уходящий. После чего исчезла в стене, и стена отозвалась дрожью. Эта дрожь усиливалась с каждым мгновением, звенели и стекла, и светильники, и рамочки для множества картин и единственной фотографии, и телевизор… –Уходим! — Филипп сорвался с места и я за ним. Мы схватили одежду, и под звон множества бутылок с алкоголем вынеслись в подъезд, после чего дверь сама захлопнулась за нами с гулким грохотом. –Наверх! — велел Филипп и я, чудом удерживая в руках куртку и ботинки, рванула за ним по ступеням. И вовремя: на лестничную клетку выскочили соседи, привлечённые шумом. Занялся гомон. Под него мы с Филиппом, не глядя друг на друга оделись, обулись, затем, не сговариваясь, поднялись выше, вызвали лифт и уехали на первый этаж, миновав квартиру Карины. Морозный воздух был даже приятен после всего что произошло. Мои щёки горели, горела, казалось, вся кожа, словно в горячке. Но хуже было с мыслями — что произошло? Какого чёрта такое вообще могло произойти? –Жива? — спросил Филипп. — Отлично. ну, что скажешь? –Что я тебя ненавижу, — мой желудок предательски дрогнул. Досталось ему, ничего не скажешь! За последние часы его и вывернуло наизнанку, и перевернуло страхом. –Карину действительно убил призрак. Или какая-либо иная сущность. Возможно, запугал. Он паразитировал на ней, и продолжает это делать, — Филиппу было лучше. Для него время прошло продуктивно. — Единственное, я не знаю, почему он назвал себя «уходящим»? –Потому что он уходит, чтоб тебя! — огрызнулась я. Меня била дрожь. Успокоение должно было наступить, но почему-то не наступало. И что-то холодное проходило под самой коже. –Карина не знает, что мертва. Но сейчас ей мы это сказали, может быть и сама сообразит, и уйдёт в покой. Но что за тень? Почему он нас выпустил, а? Я молчала. Меня трясло, я стучала зубами. –Итого, за…– Филипп потянул рукав куртки вверх, чтобы глянуть на часы. — Софа, а ты знаешь что? сколько, по-твоему, мы пробыли там? –Заткнись! — меня трясло. Знобило. Кажется, я заболеваю. –И всё же? –Ну минут сорок? Час? — я поняла, что он не отвяжется и поспешила ответить. –И по моим ощущениям тоже, — согласился он. — Но часы говорят, что сейчас почти два часа. Мы были здесь около десяти, даже если мы вошли в одиннадцатом часу… Я перестала трястись. Ещё знобило, но слова, произнесённые Филиппом, были хуже. –То есть как? Хочешь сказать, временная аномалия? Искажение времени? –Хочу сказать, что мы либо оба потеряли связь с реальностью, либо… не обратила внимание, часы в квартире стоят? –Не знаю, — я сунула замерзшие руки в карманы. Теплее не стало, но что я ещё могла сделать? — Знаю, что это редкое явление. С момента основания нашей кафедры временную утрату наблюдали в Сухановке, на Лубянке и в одном из лагерей. Всё в пределах десятки годиков. Это редкость, говорящая о превосходящей силе субстанции. В первый раз это был выброс энергии расщепления сразу же сотни призраков, во второй и в третий причины не были установлены. –Не докажешь! — с досадой отозвался Филипп. — А дрожь по стенам? –Похоже на полтергейста. –Похоже-то…– рассуждал Филипп, но рассуждения его никуда не вели. Он обернулся ко мне, желая что-то добавить, и вдруг помрачнел: — разве ты была не с шарфом? Я машинально схватилась за горло. Я всегда повязываю шарфы и платки поверх одежды, и Филипп, надо отдать ему должное, заметил. А я, дура, на стрессе, нет. –Филипп…– я в ужасе смотрела на него, — шарф… –Надо вернуться, — сказал он, глядя на двери подъезда. — Не сейчас, конечно. Но придётся. сейчас там перебуженные соседи. Отзываясь на это замечание, мимо проехала полицейская машина. Сиреной она себя не означила, но нервный свет мигалок — это было последним, что хотелось видеть. –Пошли отсюда, чёрт с ним, с шарфом, может его примут за шарф Карины…– сказал Филипп. Я молчала. И он, и я понимали, что сказанное бред. Если шарф ещё примут за каринин, то как быть с явными следами от снега, сорванной опечаткой, вскрытым замком, двумя стаканами и закусками? А со светильниками? И наверняка с каплями воды по полу — я так и не вытерлась после умывания. –Это ничего не значит, — попытался успокоить меня Филипп, — может они вообще не туда. –ладно я, но почему ты так неосторожен? –А зачем? — спросил Филипп, — я хотел выманить призрака. –А приманил полицию на свой и мой хвост. –Не паникуй, — ответствовал Филипп. — Проблемы будем решать по мере поступления. Я покорилась.