Свет двух миров

Нине было не по себе. Ей всё время чудился взгляд на собственной спине, но она это списывала на видеокамеры, подключённые командой. Она уже жалела о том, что вышла в интернет со своей историей, но куда отступишь? Несколько раз Нина поглядывала на мигающие камеры и тонкие проводки микрофонов. Подумывала даже о том, чтобы снять самой — хватит с неё! Но что-то всё-таки останавливало её от этого. «Это только на одну ночь!» — успокаивала себя Нина и снова и снова ходила по квартире, всё больше задерживаясь у кроватки сына — его присутствие давало ей силу и храбрость. «В конце концов, я как героиня реалити-шоу! Ничего не произойдёт этой ночью и они сами будут разочарованы. И сами всё снимут. И всё будет как прежде!» — Нина утешала себя. Аргументы казались ей то слабее, то приемлемыми, то непоколебимыми. Но покоя всё-таки не было. Заворочался сын, вырывая Нину из метаний. Что ж, отвлечений было сейчас ей очень нужно, и она решительно принялась за рутинные дела. Покормить ребёнка, помыть, переодеть, дать лекарства, покачать, почитать… Когда сын уснул, Нина с удивлением обнаружила, что время уже позднее. Она перехватила какой-то бутерброд — не хотелось шуршать ещё и готовкой, да и аппетита, если честно, не было, и вдруг осознала — ей сегодня нельзя принимать её таблетки. Это строго-настрого запретила ей та женщина. –Не принимайте никаких лекарств! — Нина услышала этот голос так отчётливо, словно эта Гайя стояла прямо перед ней. Нина заморгала — конечно, никакой Гайи тут и близко быть не могло. Но почему-то при воспоминании о ней у Нины мурашки побежали по коже. Тьфу, зараза! Странная эта Гайя какая-то. Какая-то отчуждённая даже от своих, вроде и улыбается — а глаза холодные, недоверчивые. И спрашивает странно. То про препараты, то про болезни… И потом — что за имя такое — Гайя? Совсем нерусское, совсем непонятное. Иностранка! Откуда? Чего приехала. По-русски говорит как по родному! А глаза всё-таки холодные. Без таблеток было непривычно и страшновато. Нина заставила себя подняться, проверила сына — ничего, он спал здоровым мирным сном. Нина всё нарадоваться не могла тому, какой у неё всё-таки спокойный ребёнок. Походила ещё, снова глянула на камеры, которые, казалось, преследовали её. Подумала о том, что камер, возможно, в доме куда больше. ведь она выходила с этой чёртовой Гайей! А что если их поставили тайно? И не сказали? Нина забеспокоилась, потом отлегло: что ей скрываться теперь? Ничего! пусть смотрят — на смену сомнениям и тревоге пришла наглая уверенность — если такие уж специалисты– пусть любуются! Она женщина честная. Она сможет верить на слово. Без таблеток не получалось, однако, успокоиться. Нина совершила ещё один круг по квартире, затем всё-таки замерла в кухне. Вообще-то эта мысль пришла ей давно, только надо было решиться. Нина дёрнула ручку буфета, и шкаф поддался, обнажил нутро. Там, среди редко используемых скалок, тёрок и каких-то контейнеров, которые даже на глаза Нине давно не попадались, стояла, темнея боком, стеклянная бутылка. Нина поколебалась. Она сама алкоголем не злоупотребляла. Её муж, мир его праху, тоже. Сейчас бы Нина даже не вспомнила об этой застоявшейся с далёкого празднества их ещё счастливой семейной жизни, но её лишили возможности принять успокоительную таблетку, а противная человеческая натура искала утешения. Нина попыталась вспомнить — когда же они пили из неё? Не тогда, конечно, когда муж болел. Там было не до того, да и Нина была беременна. Потом он умер. Потом она кормила… Вспомнить не получилось. Но рука Нины всё-таки потянулась к бутылке, и смело плеснула из неё мутной жидкости в стакан. В конце концов — Гайя не говорила ничего об алкоголе. Речь шла о таблетках! Нина зажмурилась и глотнула. Рот обожгло тотчас, горло и желудок лишь мгновением позже. Напиток был жарким, терпким и очень горьким. Нина с трудом смогла его проглотить, а затем тяжело дышала, пытаясь вернуть нормальное дыхание. Через пару вдохов ей это удалось. Она поставила стакан в мойку, выключила в кухне свет и пошла в детскую. Она рассчитывала лечь сегодня там. Выпитое оказало целебный эффект. А может быть, Нина просто искала успокоения и оттого этот эффект нашёлся? В любом случае, она смогла даже заснуть и благополучно проспала до глубокой ночи. И, если честно, когда нехорошо шелохнулось в комнате, Нина даже не хотела открывать глаза, но звук повторился — не то ветер, не то одежда и пришлось. С трудом разлепив глаза, Нина приподнялась на подушке и… Сна больше не было. Был ужас. Впрочем, ужас — это очень милое слово по отношению к тому, что Нина увидела. Над кроваткой сына висела, не касаясь пола ногами, призрачная фигура. Сплетённая будто бы из белого дымка, она то проявлялась отчётливее, то мутнела. Нина попыталась вскрикнуть. Но горло перехватило от страха. Конечно, Нина утверждала прежде, что это её муж, о том твердила и команде специалистов, но одно дело — твердить, увидев через видеоняню что-то смутное, и совсем другое — увидеть самой целую фигуру. Не сразу движение пришло к Нине. Она смогла сползти с постели и застыла, не зная, что делать и что предпринять. Фигура, меж тем, её и не замечала, а продолжала висеть над кроваткой. При этом сын Нины также мирно спал. Нина попыталась метнуться к выключателю, но в ужасе сбивчивых движений, она неудачно налетела на табуретку и та грохнула на пол, пробудив, наконец, интерес потустороннего визитера. Тот медленно-медленно повернул голову, словно ещё сомневался — реагировать ли ему на шум. Всё же решил реагировать. И тут Нина поняла сразу две вещи: призраки реальнее, чем о них все думают и это существо даже отдалённо не похоже на её мужа. И второй факт признать было страшнее. Нине казалось, нет, она даже была уверена, что это её муж пришёл посмотреть на их сына с того света, а теперь она видела совершенно чужое лицо, и соображала, что её муж точно не был таким высоким и таким худым… Страх победил. Нина закричала, глядя в выпотрошенные белым светом глазницы визитёра, но почти тотчас осеклась, сообразив, что из её горла не исходит и хрипа. Ничего. Паралич. «Где же эти чёртовы…» — мелькнула какая-то смутная мысль о спасителях, и даже вспыхнуло в сознании несчастной Нины лицо Гайи, но померкло, не справляясь и не выхватывая порядка действий и не задерживая никакой надежды. Где они все? кто ей поможет… видят ли? Нина не знала даже сейчас, кто эти «они» из себя есть. Её сознание будто бы раздвоилось — одна часть билась в истерике, ища путь к спасению, а другая… –Не тронь моего сына! — мать победила. Нина упала на колени, не сумев стоять дольше. Она плакала, но беззвучно. Слёзы катились по её щекам. — Не тро-о… Она снова охрипла. От испуга и неожиданности происходящего. От страшного пустого взгляда выцветших от белизны глазниц. Она лишь могла молить про себя: «забери меня — не тронь его. Забери меня, не тронь…» То ли существо догадалось, то ли изначально на это рассчитывало, то ли Нина просто раздражала его своим присутствием, но гость двинулся к ней, поплыл по воздуху, и Нина, парализованная ужасом и отвращением, не чувствовала ничего, кроме безнадёжного, всепоглощающего ужаса. И даже когда бесплотная рука существа коснулась её щеки, не то поглаживая, не то оглядывая её как законную добычу, Нина сумела выдержать, и только глаза прикрыла, не умея больше вынести этого отвратительного зрелища. А дальше она ослепла, оглохла и упала в бесконечную темноту. Последнее, что слышала Нина — был звук падающего на пол её же собственного тела. Затем всё кончилось. Но всего, случившегося в этот вечер с Ниной, я тогда не знала. Я силилась навести порядок, или хотя бы его иллюзию в своём стремительно разрушающемся мирке. Филиппу, впрочем, надо было отдать должное — он быстро обрёл дар речи, столкнувшись с Агнешкой и сообразив, поверив, наконец, что та мне не враг. –Это потрясающе…– пробормотал он, оседая по стеночке на пол. Я махнула рукой. Лично для меня потрясающего не было ничего, лично у меня горел весь мир. И всё из-за… –На кой чёрт ты это сделала? — допытывалась я, убедившись, что Филипп в адеквате. Просто молчит, наблюдая то за мной, то за ней и периодически потряхивая головой. Агнешка сначала юлила. Первая её версия была о том, что всё вышло случайно. –Лжёшь, как не дышишь! — рявкнула я. — Посмотри что ты натворила! Я ткнула рукой в Филиппа, который так и сидел на полу, таращась на моего полтергейста. –Филипп, она безобидна. Только портит мне жизнь. Я не хотела, чтобы ты знал о ней. Услышав это, Агнешка тотчас выдвинула вторую версию: она обижалась на меня за то, что я её ни с кем не знакомлю, не вожу в дом людей и живу тоскливо. –Да пошла ты! — я обозлилась всерьёз. — Как сюда кого-то привести, если ты ненормальная? И ещё, если до сих пор не заметила, мёртвая! Агнешка попыталась обидеться, и начала истлевать. Я предупредила: –Сейчас исчезнешь — лучше не появляйся. Скорее всего, я не хотела всерьёз, чтобы она уходила из моей жизни. Но я была взбешена. И Филипп, проникший в тайну моей жизни, был мне сейчас не очень нужен. Эту тайну я делила с Агнешкой, с ней я жила, с ней всегда была в доме. Даже когда мы ссорились и Агнешка исчезала, я знала — она здесь. Просто я её не вижу. И это было нашим укладом. И никого не надо было сюда вмешивать, но как же! Агнешка, ну что ты наделала? Агнешка перестала растворяться и тотчас выдвинула новую версию: ей меня стало жаль. Она чувствует, что я слишком одинока и хотела помочь мне… –В устройстве личной жизни, — Агнешка блеснула мёртвыми глазами. Я выругалась. Не самая хорошая привычка, но самая отражающая ситуацию. –Как некультурно! — Агнешка придала голосу дурашливость. — Кто ж тебя такую замуж возьмёт? Вот во времена моей молодости… –Да заткнись ты! — я снова обозлилась. А ещё почувствовала небывалую усталость. Невозможно. Это просто невозможно. Мало мне было скандалов с Агнешкой, обижающейся по поводу и без? Мало. Мало мне было одиночества квартиры, пока я не поняла, что Агнешку вижу только я? мало! Мало мне было невозможности толком в гости кого позвать? Мало! Жри, Софочка, ещё! –Это потрясающе…– повторил Филипп и поднялся, держась за стену. Он не сводил глаз с Агнешки. — Настоящий полтергейст! Это же сокровище! –Ну да! — Агнешка нарочито потупила глазки. Я вздохнула: –Всё, хватит с меня. Знакомьтесь, общайтесь, я устала. Да, Филипп, это полтергейст. Да, я живу с ней. разбирайтесь… Как была ещё — в зимнем шарфе, и даже в шапке (не заметила в скандале, хорошо. Хоть пуховик сняла), и в грязных сапогах — я прошествовала в комнату. Там плотно закрыла дверь — конечно, Агнешку, если она захочет, это не остановит. Но она за мной не пошла. И Филипп тоже. Пусть общаются! Я сняла промокшие сапоги, не заботясь о пятнах грязи на полу и ковре, стянула шарф с шапкой, и легла в уличном на диван. Хотелось больше всего на свете только одного: закрыть глаза и оказаться далеко-далеко ото всех. Но не получалось. Сознание — измотанное и уставшее требовало действия. К тому же не могло оставить ситуацию без контроля, хотя бы слабого, и выхватывало тихий голос Филиппа. Что ж, не надо было быть гением, чтобы понять, что он её выспрашивает об обстоятельствах нашего знакомства, об обстоятельствах нашей жизни и её существования. Агнешка не раскрывала своих тайн. Я ничего о ней не знала. Я ничего не могла предположить о мире, в котором она существовала, я просто смирилась с самого детства с тем, что я живу с полтергейстом. Ну а что? кто с собачкой, кто с кошкой, кто с кактусом. А я? твою мать! я хуже всех попала. Кактус можно отдать. Животное не живет вечно, а полтергейст? Ну вот какого дьявола Агнешка показалась Филиппу? Я знаю, что она чувствует моё приближение, когда я захожу в подъезд. Наверное, как-то иначе видит мир. Значит — подгадывала. Отлично, Агнешка. Сто очков тебе! Мне стало смешно. И горько. Какая-то тоска топила мне ум и сердце. Я не хотела ничего и никого видеть и знать. Агнешка мне казалась сейчас предателем высшего порядка, а Филипп — просто лишним. Забавно, конечно, получилось. Ещё недавно, ещё какой-то жалкий час назад я жалела про себя о том, что не буду с Филиппом, и вскоре наши пути разойдутся. А сейчас я хотела, чтобы наши пути не просто разошлись, а навсегда истончился и растворился во времени наш недолгий совместный путь. К глазам подступили колючие злые слёзы. Я почувствовала себя ничтожной и жалкой, сломанной и смешной. У меня не было нормальной жизни. Сначала мама полагала меня безумной, когда я говорила о девочке, что живёт с нами. Были врачи, были осмотры, и даже какие-то таблетки. Потом были годы тайны и вынужденное одиночество. Потом я осталась совсем одна в мире живых, и совсем не одна в квартире. Я проморгалась. Нет, плакать — это не выход! Хотя, и очень хочется. Но не заслужил. Никто из них не заслужил моих слёз. Это всё ещё моя квартира и только моя и это значит, что только я решаю, кому здесь быть! Я с трудом заставила себя подняться. Вышла из комнаты мрачной и сосредоточенной. Филипп уже сидел в кухне на шатком стуле, Агнешка стояла у задёрнутого окна (не хватало, чтоб ещё кто её увидел!). наверное, они о чём-то беседовали, я не расслышала. Но когда я зашла — примолкли. Агнешка распрямилась… –Филипп, тебе пора, — я заставила себя говорить холодно. Спасибо, наверное, Гайе. Не зряже мне вспомнился её непримиримый тон. Филипп в изумлении глянул на меня: –Ты хочешь, чтобы я ушёл? –Ты поразительно догадлив! Да, я хочу. Я просто жажду. Это моя квартира и я не хочу тебя здесь видеть. Филипп растерялся. Я понимала почему. Софья Ружинская, которую он так хорошо знал — всегда была мягкой и сердечной. Она не умела спорить и не умела настаивать. И уж тем более не могла противиться ему. Во всяком случае — раньше не могла. –Но, Софа… –Сейчас же! — я не дала ему возразить. Филипп поднялся. Он смотрел на меня так, словно не верил в то, что эти слова произносятся именно мной. я скрестила руки на груди, показывая своё отчуждение. Филипп не выдержал: –Это эгоистично! В то время, когда и Кафедра, и учёные со всего мира ищут ответы, ты не желаешь делиться даже информацией о том, что живёшь… –Это не эгоизм! Это моя жизнь. –Твоя жизнь имеет ценность. Вернее, та жизнь, которая рядом с тобой, то есть, и твоя тоже…– наверное, Филипп ещё не пришёл в себя в полной мере и не был готов к дискуссии, от этого и сбивался, и путался. — Агнешка тебе не принадлежит! Он произнёс это так, словно бы торжествовал и что-то этим навсегда доказывал для меня. Я заметила, как дрогнули плечи Агнешки, но не отреагировала. Меня это больше не касалось. –А я её не держу. И тебя тоже. Валите на все четыре стороны, оставьте меня в покое. Филипп осёкся. Перевёл взгляд на Агнешку, но та не встала на его сторону: –Это мой дом. –Нет, это мой дом, — возразила я. — Ты живёшь здесь по своим правилам. Настолько по своим, что они разбивают мои в пух и в прах. А это значит, что тебе, не умеющей существовать со мной, надо покинуть мой! Ещё раз подчеркну — мой! — дом. Агнешка смотрела на меня, но будто бы меня не видела. В эту минуту я едва не дала слабину. Мне стало её жаль, но я вспомнила, как она всегда была нагла и её выходка сегодня… нет, хватит! –Я сожалею, — наконец, промолвила Агнешка. — Я правда сожалею. –Агнешка представляет собой ценность для мирового сообщества! — Филипп обрёл дар речи. — Она представляет собой не только мир отживших душ, но и чувства! Она привязана к тебе как живая, а это значит… Я знала, что Агнешка обидится. Она всегда обижалась, когда её тыкали носом в её смерть. Видимо, она до обидного глупо и рано умерла, раз это её так задевало. –Прошу прощения, — я была права — голос Агнешки зазвучал ледяным свистом, — но вы не смеете судить о моих чувствах. Филипп спохватился: –Конечно-конечно! Я просто хотел заметить, что ваша привязанность к Софье… –Филипп, — я тоже вмешалась, не давая Агнешке обрушиться на него, — уходи. Это моя жизнь. Это моя тайна. Как её объяснять? Как её защищать? Агнешка доверилась мне, и живёт здесь. –Но это же кладезь знаний! — не унимался Филипп. — Мы можем всё досконально изучить о смерти. –Она не говорит, — я остудила его пыл. Филипп взглянул на Агнешку. –Агнешка, это очень эгоистично! Ты являешься небывалым ключом к завесе, за которую не проник пока так, чтобы вернуться, ни один человек! ты должна… –Ничего я не должна! — возразила Агнешка и усмехнулась. — Не стоит вам лапы тянуть туда, куда не след! –Если бы все жили по такой логике, то мы бы не достигли такого совершенства ни в медицине, ни в архитектуре, ни в искусстве, — Филипп, видимо, решил, что сегодня он должен выиграть хотя бы что-то. –В моё время была популярна идея, что человек всё это сделал зря! — обрубила Агнешка и отвернулась к задёрнутому окну. Картина получалась уморительная — висячая в воздухе грязно-серая фигура, сквозь прозрачность которой можно разглядеть шторы, смотрит в это самое закрытое окно, всем своим видом демонстрируя отрешённость и законченность беседы. Филипп тряхнул головой и посмотрел на меня, словно вспомнил, что я всё ещё здесь. –А кто-нибудь ещё знает? Ну… Филипп мотнул головой в сторону Агнешки. –Нет, никто. –И на Кафедре? — это привело Филиппа в восторг. Он был посвящён в то, что не было доступно даже проклявшему его Владимиру Николаевичу. –И на Кафедре. Никто не знает. И я надеюсь, что ты не будешь таким мерзавцем, который раскроет мою тайну… Я нарочно смотрела в сторону от Филиппа. Злость отступала. В конце концов, в чём он виноват? Он предположил, что я в опасности, рванул ко мне, и… И я на него налетела. Причём — за что? За то, что он проявил интерес к полтергейсту? А кто б на его месте повёл бы себя иначе? Филипп был нашим, служил на нашей Кафедре, потом ушёл в частное дело, но остался он и исследователем, и мечтателем. Не думаю, что довелось ему так близко и так мирно хотя бы раз общаться с полтергейстом! Говорят, они все агрессивные. А моя?.. домашняя. Так что можно его понять. Можно, но досадно! А вот Агнешку… –Я не скажу! — горячо заверил Филипп. — Твой секрет — это мой секрет, не беспокойся. Я никому. Могила! Только я хотел бы ещё пообщаться с Агнешкой, хотел бы… Он нервничал. Ещё бы! Сейчас я воплощала власть. Он считал Агнешку моей собственностью, а меня какой-то на неё влияющей. Он не понял ещё, что на Агнешку я влиять не могу, что она делает то, что хочет. Даже если она ко мне и привязана — это ничего не определяет. –Нет, Филипп, не сейчас. Сейчас тебе лучше уйти, — я сказала тихо, но не без удовольствия. Видеть как поник взгляд его было приятно. Потому что нельзя быть вечно тем, кто получает всё, что только захочет, Филипп. Где-то тебе придётся уступить. Где-то тебе придётся смириться с тем, что ты не властен вечно быть на верхах. Филипп хотел спорить. Я видела это по его лицу. Где-то в глубине собственной уставшей души и я хотела, чтобы он спорил дальше, чтобы у меня была возможность разругаться с ним окончательно и тогда уже навсегда закрыть за ним дверь… Но Филипп был умнее. Он победил, а может быть — почувствовал, что здесь нужно уступить и тем выиграть. Во всяком случае, он кивнул, и даже выдавил какое-то подобие улыбки. –Хорошо, я уйду. До свидания, Софа. До свидания, Агнешка. Я осталась стоять в дверях кухни, только посторонилась, чтобы он прошёл, и когда он поравнялся со мной, снова вмешалась Агнешка. Не оборачиваясь, также отстранённо вися у окна, она сказала: –Ты спрашивала меня об Уходящем… Я замерла. Филипп тоже. Глаза его блеснули опасным огоньком, который я без труда увидела. Между нами было очень короткое расстояние, и я чувствовала, как он встрепенулся. Уже не замечая меня, Филипп вернулся обратно в кухню. –Я расскажу то, что знаю. Но если он останется, — закончила Агнешка. Ультиматум? Отлично. катитесь вы… –Хорошо, — я кивнула, стараясь говорить весело, хотя внутри что-то горело едким огнём, — хорошо, оставайся, Филипп. Уйду я. Это было хорошим выходом. Ультиматум она тут мне вздумала ставить? Три ха-ха! Да мне этот уходящий, вместе с Кариной и Филиппом — даром не нужен. Никто мне не нужен. Я уйду, пусть выясняют, пусть разговаривают. Уйду! На улице темно, но горят же фонари! И люди ходят. И торговые центры работают давно уж допоздна. Ничего! Теперь уже я развернулась рывком, радуясь и огорчаясь одновременно тому, что Филипп, хоть и услышал меня, а всё-таки не сделал попытки меня остановить, видимо, ставя информацию об Уходящем выше наших отношений. –Нет, Софа, останься! — Агнешка метнулась ко мне через всю комнату. Я почувствовала холодок на своей коже — так и есть — почти бесплотные пальцы Агнешки, то теряя цвет, то вычерчиваясь совершенно отчётливо, держали мою руку. Я вырвалась из её слабой хватки. –Я показалась, потому что вы влезли в опасное дело! — в отчаянии признала Агнешка. И это уже прозвучало правдой. –Ты о чём? — не сговариваясь, мы с Филиппом выступили единым хором. Хотя лично я предпочла бы обойтись без этого. –Уходящий опасен. Если вы видели его, если вы слышали его…– Агнешка отплыла от меня. — если всё так… вы в опасности. Я знаю это, потому что Уходящий когда-то убил и меня. И поэтому я показалась. Одному…нельзя. Впервые я слышала от Агнешки хоть слово про её смерть. Впервые, надо сказать, я и видела её в таком отчаянии. Жалость победила во мне усталую тоску и жестокость. Я попросила: –Расскажи нам. Филипп же молчал, напряжённо вслушиваясь и вглядываясь в неё. –Я…– Агнешка кивнула, — я расскажу. Но не потому что этого хочу. Потому что это будет правильно. И ещё — потому что я не хочу, чтобы ты… Она осеклась. Я сначала не поняла почему. Запоздало сообразила — попискивает мой телефон. Оказывается, я не вытащила его из кармана. Забылась, бывает. Не каждый день такой стресс! –Извини, — я быстро сбросила вызов, мельком отметив, что звонит Павел. — Это так… Хотя с чего б ему звонить? Но откровения Агнешки были важнее и я сделала ей знак продолжить. Но она не успела и рта открыть, как снова — писк моего телефона. Я с раздражением сбросила вызов, с неприятным удивлением отметив, что на этот раз звонил уже Зельман. А ему какого чёрта надо? –Поставь на беззвучный! — Филипп был нетерпелив. Я кивнула — и то верно! Перевела телефон на беззвучный режим, и попросила: –Давай, Агнешка. Но она смотрела на мой телефон с тихим ужасом. Точно так недавно пялился на нас Филипп. –Агнешка? –Что-то сулчилось, — прошелестела полтергейст. — Они тебе все звонят. Я глянула на дисплей. В самом деле — не прекращаясь ни на минуту, сыпали оповещения. «Абонент Гайя пытался до вас дозвониться». «Абонент Альцер пытался до вас дозвониться» Мне звонили и Гайя, и Альцер, и Зельман, и Павел, и Майя, и даже сам Владимир Николаевич. Судя по частоте звонков, и по тому, какой был час — дело было серьёзное. –перезвони, — посоветовала Агнешка, — мой рассказ хранился не один десяток лет, подождёт уж десять минут. Я глянула на Филиппа — тот колебался. Желание прикоснуться к тайне Уходящего хоть слегка гнало его, но он сам работал на Кафедре и знал — в поздний час все подряд не станут звонить. Конце концов, Филипп кивнул и я перенабрала Павлу, как первому, кто пытался до меня дозвониться.