Свет двух миров

Наше появление в квартире несчастной Нины, где уже было слишком людно, произвело сенсацию. Честно говоря, это был тот эффект, которого я не желала, но моя жизнь как-то вышла у меня из-под контроля, да и Филипп привёл сразу же три аргумента, чем полностью лишил меня возможности сопротивляться. В конце концов я махнула рукой: хочешь получить ехидных и полных ненависти взглядов от бывшей своей кафедры? Получай! А со мной уже всё ясно — мне всяко не будет добра. Но Филипп умел быть убедительным. –Во-первых, — говорил он, пока я пыталась собрать по кусочкам осознание того, что сказал мне Павел, — если я не иду с тобой, то я остаюсь здесь и расспрашиваю Агнешку. Агнешка, надо отдать ей должное, хмыкнула: –С чего ты решил, что я с тобой стану говорить? –А как иначе? Появилась же ты передо мной! — Филипп изобразил искреннее изумление. Агнешка глянула на меня, ища защиты, но я проигнорировала её: не надо было высовываться, и потом… Нина! Бедная Нина! Боже… –Во-вторых, — Филипп принял моё молчание за свою победу, — у меня больше связей в полиции, чем у вашей кафедры. Вас оттуда первый вменяемый чин погонит, а вот со мной… благодаря тому, что в прошлом я уел быть полезен — у нас появится шанс. «У нас» — я оставила без внимания. Филипп же сделал значимую паузу, но надо было здесь признать: аргумент звучал убедительно. –В-третьих, я тебя просто туда не пущу! Я обозлилась: –Можно подумать, тебя волнует моя безопасность! Я хотела бросить ему про Карину, что-нибудь обвинительное, про его планы, про его расследования, но не смогла. Злость, брошенная в фразе, стала единственным всплеском. Мысли снова вернулись к Нине. –Не волнует, — заверил Филипп, на которого моя злость не произвела никакого впечатления, — но будет обидно, если тебя убьют не на моих глазах. –Убьют? — забеспокоилась Агнешка, и я ощутила острый приступ тоски: боже, что стало с моей жизнью? Объясняться сил не было, я махнула рукой — чёрт с тобой, чёрт с вами. А в квартире Нины уже была полиция, а ещё вся наша кафедра полным составом. Никто нас оттуда не гнал, но, видимо, собирались, однако, Филипп, пришедший как сенсация, быстро выцепил кого-то в форме, и оставил меня, бросившись вперёд. Оставил меня перед взглядами моих коллег. Все были здесь: и Владимир Николаевич (бледный и мрачный), и Павел (с пустым взглядом), и Зельман (сосредоточенно-жёсткий), и Альцер (спокойный и собранный), и Майя (любопытно заглядывающая мне в глаза, проследившая перед тем за Филиппом), и Гайя (внимательная, нахмурившаяся). Були где-то в квартире ещё и полицейские, и какие-то ещё люди — может родственники, может соседи. Но до них мне не было дела. Я чувствовала себя преступницей. Но молчала. Кто-то должен был заговорить и я обещала себе, что не заговорю первой. Да, я пришла с Филиппом, который в глазах Владимира Николаевича — предатель! — но… Казнить меня, что ль за то? Мы все разве не предатели? Нина доверилась нам. А мы? –Зачем он здесь? — Владимир Николаевич не выдержал первым. И слово «он» произнёс с максимально выразительной гримасой. –У него связи с полицией. И ещё… он не хотел меня отпускать одну. Я сама слышала, как жалко и как слабо звучу. Но что сделать? Не научилась я возражать и упорствовать смело. –Филипп был всегда лучшим, — неожиданно Гайя встала на мою сторону и я с удивлением взглянула на неё. Она смотрела на меня в упор, и я, каюсь, её взгляда не выдержала. Фраза Гайи была короткой. Но значимой. Да, Филипп был лучшим. Лучшим среди нас. Он всегда имел особенное чутьё и внимание. Скандалить Владимиру Николаевичу не хотелось, не при полиции и не при самом предателе, но всё-таки он испытывал какую-то потребность в том, чтобы выразить мне своё окончательно разочарование — я ощущала это. –Софа, за такие дела…– он пытался подобрать достаточно серьёзную кару, но, видимо, фантазия отказала ему. –Плетей, — подсказал Зельман, оправившись вперёд него. — Плетей, Владимир Николаевич. Зельман подмигнул мне. Надо признать — стало чуть легче. –Потом поговорим! — прошипел начальник и отвернулся, демонстрируя старательно, что я для него пустое место. Зельман пожал плечами. Павел никак не реагировал, Майя, похоже, не знала куда броситься. Альцер стоял в мрачности… А к нам уже приближался Филипп. –У нас есть полчаса. И мы должны будем передать им копию видеозаписи, — сказал он. Сказал вроде бы всем, но слегка повернув голову в сторону бывшего своего начальника. Тот не отреагировал. Зато отреагировал Альцер: –Кто такие «мы»? здесь есть, если я правильно понимаю, наша кафедра. К каким «мы» вы себя причисляете? –А как по мне — здесь есть группа людей, желающих разобраться в произошедшем. Группа исследователей, — спокойно ответил Филипп. — я здесь как частное лицо. К тому же, я могу попасть сюда через полицию. Альцер хватанул ртом воздух, но не нашёлся что возразить. –Давайте к работе? — не выдержал Зельман. — Стоим, болтаем… –Вводную! — звонко провозгласила Гайя. Владимир Николаевич всем своим видом демонстрировал отчуждение. Его поражала не только наглость Филиппа. Посмевшего сюда явиться, но и неожиданное заступничество Зельмана и Гайи. И если от Гайи можно было ожидать всего (неприятная личность), то Зельман? Но Филипп был лучшим. Владимир Николаевич не мог решить, что ему выгоднее: гнать Филиппа сейчас (явно безуспешно) или делать вид, что его не существует, пользуясь его вниманием и опытом? Первое было привлекательно для самолюбия, второе — для дела… Вводная же была проста. Большую часть информации мы знали, в принципе, из звонка Павла. Он наблюдал в камеру за Ниной, скучал, пил кофе, готовился к бессоннице, а потом на экране замерцало часто-часто, и Нина вдруг поднялась с постели — он это видел. Пока Павел набирал начальство — всё уже было кончено. Невидимая сила переломила Нину пополам, предварительно швырнув её в угол комнаты. По звонку подняли всех. Приехала полиция. Родственники Нины — забрали ребёнка. –Её мать сейчас даёт показания, плачет, конечно, — закончила Гайя. Помолчали. –Пойду, покурю, — сообщил Павел и двинулся прочь из проклятой квартиры. –Ты же не куришь?..– запоздало сообразила Майя, но Павел даже не отреагировал. –Тело будут вскрывать, — сообщила Гайя, — его уже увезли. Но в комнате… Перешли в комнату. Не все. Конечно. Я предпочла и вовсе побыть на пороге. Не было сил смотреть на опустевшую кроватку её сына, на перевёрнутую мебель. Эта женщина доверилась нам, а теперь она мертва. И мы можем гадать хоть до второго пришествия — осталась бы она живой, если бы не обратилась к нам? Может быть, наш приход и спровоцировал нечто, убившее её? –А может и нет, — Гайя стояла возле меня, а я вдруг поняла, что даже не слышала как она приблизилась. –Я что, рассуждаю вслух? –Да нет, просто я думаю о том же. Мы не знаем…мы не можем знать. Она вообще думала, что это её муж. Может быть так и было, а может и нет. Может быть уже тогда это было что-то более страшное. –Мы её не спасли. –А могли? — поинтересовалась Гайя. Наш странный и жуткий разговор прервало замечание Зельмана: –Камера-то…тю-тю! –Украдена? — мы всколыхнулись все одновременно. Даже Владимир Николаевич дёрнулся, забыв об отчуждении. –Нет, сдохла. Видите? — Зельман показывал нам нашу же камеру в пластиковом пакете. С ней точно было что-то не так. И даже моего дилетантского знания техники хватило, чтобы это понять. У камеры был оплавлен корпус. –Надо забрать! Исследовать! — оживился Владимир Николаевич. –Фиг вам, называется, — заметил Альцер, — это вещдок полиции. Уже пронумерован, видите? В самом деле, на пакете уже белела кодировка. Владимир Николаевич заметался. Это было важной частью следствия, но что мы могли? Раскрыться? Давить на полицию? Та нас пошлёт и будет права. Очень хотелось найти заступничество и даже позвонить в министерство, но… Но там едва ли примут его слова всерьёз. И потом — когда ещё пройдёт его звонок? Спасение было, только Владимир Николаевич искренне его игнорировал, и уязвлённая гордость боролась в нём с жаждой знания. Что-то должно было победить! А меж тем, Филипп, уже прошвырнувшийся по квартире, появился как лихой праздник, спросил: –Когда началась активность по записи? –А? — мы не сообразили. Коллективно сглупили, а Филипп выцепил взглядом меня, и, не сводя взгляда, повторил: –Когда начались события на видео? Сколько было времени? Я понимала, что Филипп к чему-то ведёт, но не могла пока понять к чему. Да и ответа я не знала. –В два часа и семь минут, — отозвался Зельман, пролистав за моей спиной что-то. — А в чём дело? –В этом доме есть часы на кухне, есть в гостиной и есть в её комнате. На кухне и в комнате — механические, в гостиной электронные. –И? –И гляньте на них! — предложил Филипп. –А без фокусов и выпендрёжа? — нахмурилась Гайя. Я её понимала всё больше. Мне тоже надоело смотреть на Филиппа и ждать его ответ. Чем больше я с ним общалась, тем, похоже, отчётливее вспоминала, насколько он был невыносим и как любил красоваться, не обращая внимания на уместность. –Они все остановились, — вздохнул Филипп. Он был разочарован нежеланием играть в угадайку и бегать по квартире. — Они остановились на двух часах с копейками. А электронные — два часа и семь минут. Ох… А вот это уже интересно. Причём по-настоящему интересно. аномалия со временем — это частный случай призраков и прочих проявлений, большая их часть просто не может воздействовать на механизмы. Пугать — пожалуйста! Шипеть, греметь, появляться в зеркалах, шептать наухо, сливаясь с ветром — это их история. В конце концов, даже являться в посмертии как телесным! Но механизмы? Нет. Когда я ещё чувствовала в себе молодость, когда была полна решимости чего-то добиться в нашей области (теперь-то знаю — Кафедра наша — заточение бесславия), я перечитала много трудов. В одном из них, датированном ещё пятнадцатым веком за авторством кардинала Жана Ла Балю, говорилось, что «явленный дух не может действо совершить с резной шкатулкой». Так кардинал разоблачал какую-то обалдевшую от собственной значимости графиню, решившую поразвлечь общественность рассказом о визите к себе духа погибшего сына, вздумавшего каждую ночь открывать её музыкальную шкатулку. В свою очередь, в другом труде аббатиса Мария Амалия Саксонская (уже восемнадцатый-начало девятнадцатого) утверждала, что «всякий дух, названный призраком или приведением, не способен приложить никакого усилия для того, чтобы привести в движение часовой механизм». Всё это было бездоказательно и к следующему труду — на этот раз детищу двадцатого века и руки Эрика Хануссена. В своих «Письмах…» он писал о строении биологической жизни и высвобождающейся энергии и высказывал предположение, что энергия, порождённая в посмертии, будет всегда слабее необходимой для того, чтобы привести в действие какой-либо механизм — будь то шкатулка, музыкальный инструмент, часы или машина. «Энергия растворяется. Поглощение происходить столь стремительно, что остановить распыление невозможно. Человек получает энергию от пищи, солнца и воды, а умерший дух получает её из окружающего мира, из рассеянной живыми организмами. Эти крупицы заведомо меньше тех, что нужны для приведения механизма в действие» — так писал Эрик, и такими словами мы все руководствовались, говоря о призраках и привидениях. Хотя и все личности, особенно Эрик — вызывали неслабые сомнения… И опять же — бездоказательно. А если и мело воздействие на часы (не все же они разом решили замереть?), значит, тут, по меньшей мере, полтергейст? Агнешка, например, прекрасно знаю, способна швырнуть предмет и даже вскипятить чайник. Но она полтергейст. Она имеет даже определенную плотность в сравнении с призраками и привидениями. Призраки и привидения могут быть сильны раз-другой, потом им нужно долгое восстановление. Если их, конечно, не поместить к какой-то энергетической расщелине… Но это призраки. А полтергейсты имеют более быстрое восстановление. Но каким же сильным он должен быть, чтобы: швырнуть Нину, переломать её пополам и ещё остановить время на часах? Ах да — оплавить камеру. Полтергейст ли? Или сущность, которую мы не знаем? Время-время…время?! Я обернулась к Филиппу в суматошной догадке. Может ли быть такое, что мы, предположительно столкнувшись с временной аномалией в квартире Карины, снова сталкиваемся с воздействием на время, но в квартире Нины? Две убитые женщины, два взаимодействия со временем и — в одном городе за короткий срок? Филипп медленно кивнул, глядя на меня. Ему было плевать — заметят, не заметят! Свободный и беспечный. Отдувайся, Ружинская! Жри, Софочка, с маслом! Вон, Гайя уже заметила. Зельман, кажется… –Это очень странно! — сказала Майя, — время…часы. Как такое возможно? Разве призраки так могут? –Пора закругляться, — ответствовал Филипп. — кто-нибудь общался с матерью пострадавшей? Его снесло прочь в сторону кухни, где всё ещё плакала несчастная женщина. Зельман кивнул: –Пора собираться. Поедем на Кафедру? Владимир Николаевич? Владимир Николаевич, про которого мы все уже забыли, конечно, слышал всё про часы. Но держал лицо. Это же — предатель! –Я полагаю что да, — он всё-таки снизошёл до ответа, рассудив, что надо брать бразды правления в свои руки, пока не вернулся Филипп. — Разумеется, поедут те, кто работает на Кафедре. Он не хотел на меня смотреть, но как иначе дать понять, что это было обращено именно ко мне? –Я уволена? — в груди было равнодушно. Как будто бы мне было доступно много работы, как будто ждали меня везде с распростертыми объятиями. –Пока нет, но некоторые…индивиды… Владимир Николаевич не закончил. –Но он здесь, — заступилась Гайя за Филиппа. — Он заметил про часы. Может, и версию… Владимир Николаевич задумался. Или сделал вид, что поглощён размышлениями. В конце концов, явил решение: –Если кто-нибудь…кхм… попросит этого индивида озаботиться тем, чтобы полиция предоставила нам результаты вскрытия Нины и данные о камере, что ж, тогда, может быть… Владимир Николаевич не закончил. Он и без того сказал слишком много и поторопился оправдаться: –Я и сам могу, стоит лишь позвонить в министерство, но это будет так официально, и так обязывающее. В детство впал! Я остро ощутила это и тоска, росшая в груди, стала совсем невыносимой. Боже, ну ушёл человек на поиски лучшей жизни, ну заклеймил ты его предателем, и что — вопрос решён?.. –Я передам! — Зельман сориентировался быстрее меня и выскочил в людный коридор, скрипнула дверь, я услышала сдавленный женский всхлип. –Пошли тоже, покурим? — Гайя пихнула меня локтем под ребра. Слишком явным было её приглашение к разговору, чтобы начать мне возмущаться, мол, я не курю. С одной стороны, с Гайей говорить не хотелось. С другой — возможно, она была тем человеком, который чувствовал тоже что и я? по обрывкам фраз, по разорванному разговору, и по разговорам до этого я чувствовала, как меняю своё отношение к ней. –Девочки, вы куда? — встревожилась Майя. –Курить, — отозвалась Гайя за нас обеих. –Ружинская, ты что, ещё и куришь? — возмутился Владимир Николаевич. Мною вдруг овладело мрачное веселье: –Ещё я пью и с предателями якшаюсь. На улицу выходить не хотелось, ограничились подъездом. –Я поговорить хотела, — сразу признала Гайя. Я не осталась в долгу: –Ослу понятно. Гайя кивнула, рассеянно улыбнулась, но тотчас посерьёзнела: –Мне и правда жаль Нину. Это горе. Горе для её семьи, горе для её маленького сына. Он вырастет без мамы и папы. В лучшем случае, на попечении бабушек и кого там ещё. Я промолчала. К чему эти «жаль», когда мы ничего не можем сделать? –Но мы не знаем, виноваты мы здесь или нет, и что могли бы сделать, — продолжила Гайя, не найдя во мне поддержки своим словам. — Или не могли. Жизнь — гадина. Она не делает подарков. Она не даёт нам вернуться назад и сделать иначе. Мы действовали по алгоритму. Нам нужны были доказательства. –Теперь они есть, — прошелестела я. — Ты говоришь верно, Гайя, но паршиво. Впрочем, если ты надеешься на то, что мне станет легче — зря. И разговор ни к чему. Гайя помолчала немного, глядя на меня. Вокруг нас сновали полицейские и соседи, поглядывали на нас, или не замечали совсем. В просвете входной двери, откуда тянуло морозом, пару раз мелькнул Павел — похоже, ему зимний воздух был всё-таки нужнее, чем нам. Наконец Гайя решилась: –Время. Вы с Филиппом столкнулись с временной аномалией? На мгновение стало жарковато. Но я овладела собой и прикинулась дурочкой: –Кажется, мы сейчас все с ней столкнулись. Часы замерли на одном времени. –Не пройдёт, — улыбнулась Гайя, — это другое. Вы столкнулись раньше. Потому ты взволновалась. Потому Филипп смотрел на тебя. И потому ты спрашивала у Владимира Николаевича, где прочесть о подобном. –Просто это редкость, и для общего развития… –или для дела, которое ты нам завернула? — перебила Гайя. Всякая симпатия, которая во мне к ней зарождалась, пошла трещинами. Надо же! Наблюдательная ты, Гайя! Вот только лезешь ты явно не в своё дело. Или, напротив, в своё? С Филиппом мне тяжеловато работать. А с Гайей, хоть голову на плаху клади — а не изменишь — легче. Она знает, она говорит, она не боится. Она понимает. Я замешкалась. Это и сама я чувствовала, но почему-то не могла сдвинуть разговор с места. –Я тебе помогу, — кивнула Гайя, — речь идёт о той женщине, которая умерла в своей квартире. Ты её видела. И ты сказала нам, что умершая не она. Но на деле — это ложь. И ты влезла в это. Влезла с Филиппом. Так? Я не отвечала, и это было самым большим ответом. –Затем вы полезли с Филиппом в это дело, и столкнулись с чем-то необъяснимым, имеющим ненормальную даже для нас природу? С чем-то, что показало вам возможность аномалии со временем? –Тебе это всё зачем? — поинтересовалась я как можно более небрежно. — Помочь хочешь, а может и того лучше — заложить? –Я? — глаза Гайи вспыхнули бешеным огнём. Сама того не желая, я, похоже, попала в её больное место, — заложить?! Ружинская, ты совсем дура? –Не бузи. — буркнула я, — и извини. Не хотела. Звучишь странно. Гайя не сразу успокоилась, но примирилась: –Чёрт с тобой. Я знаю, как ко мне относятся. Знаю, что всем вам я кажусь неприятной, что со мной работать как наказание, что… –Нет, — тихо перебила я. Гайя осеклась. –С тобой проще, чем с Филиппом. Сама не верю, что это говорю, конечно. –Спасибо, блин, на добром слове! — фыркнула Гайя, но смягчилась, — короче, Ружинская, есть у меня чутьё, что влезли вы по самые уши. В болото влезли. И не вылезти вам. Тот, кто может творить временную аномалию, тот явно не слабее полтергейста! А это другая уже тема. «Сильно не слабее, Гайя», — подумалось мне, но я промолчала. –Так что… — Гайя вздохнула, — если нужна помощь, если что-то нужно… Я не верила своим ушам! Гайя предлагает мне свою помощь? Нет, я, разумеется, откажусь, и буду права, но Гайя предлагает? –Даже не знаю что сказать. Спасибо, наверное? — я растерялась, — но мы…честно говоря, мы пока сами ничерта не понимаем. Я сказала правду. Прокручивая в памяти Карину, Нину и внезапное решение Агнешки появиться перед Филиппом, наводили меня на ассоциацию с мозаикой. У меня явно не было всех кусочков, и я не могла даже понять, что за картинку должна сложить. На лестнице послышались знакомые голоса. Зельман и Филипп увлечённо обсуждали оплавленную камеру, а Майя вклинивалась со своими замечаниями: –Вы заметили, с какой силой её швырнуло? Может быть, камера не выдержала этого выброса энергии? –Дело твоё, — Гайя схватила меня за руку и заговорила быстро и тихо, — только знай — лучше у меня помощи спроси. А не у Владимира Николаевича. Он не поможет и может хуже сделать. И не успела я сообразить, как она разжала руку. А на лестнице уже показалась вся честная компания. И Филипп был впереди с Зельманом. Он, похоже, прекрасно чувствовал себя в прежней компании. Да и компания, за исключением Альцера и Владимира Николаевича была к нему уже почти тепла. Мы с Гайей стояли внизу, ждали их приближения. –Ты же не куришь, Софа? — усмехнулся Фиилпп, сбегая вниз, — ну что, в прежний штаб? Владимир Николаевич угрюмо кивнул, поймав мой вопросительный взгляд. Видимо, полезность Филиппа победила уязвлённое самолюбие. –Курю, — возразила я из того же детского сопротивления, которое находило и на нашего начальника. — И пью, и ругаюсь матом. –Не замечал, — признал Филипп. Он был весел. Только что мы были в квартире погибшей молодой женщины, погибшей ужасным и невообразимым способом. А он был весел! –Помогите! Человеку плохо! — мои размышления прервал крик с улицы. Не сговариваясь, мы все обернулись на звук — он шёл из-за входной подъездной двери. Торопливо метнулись туда, путаясь в руках и ногах друг друга. Каждому хотелось оказаться первым, и в и тоге первым оказался там Альцер. Он застыл как статуя, и нам пришлось коллективно пихнуть его в сторону, но — винить Альцера было нельзя. Едва ли реакция кого-то из нас была бы лучше. –Твою…– прохрипел Филипп, и отшатнулся. А я даже не взглянула на него. Я никак не могла отвести взгляда от распростёртого прямо на крыльце Павла, безучастно глядевшего в небо. –Он вдруг осел…прямо на крылечко! — проголосила какая-то напуганная женщина, ища в наших лицах ответ и помощь. –Отойдите, — рубанул Зельман, отодвинул её в сторону и склонился над Павлом. –Не загораживайте проход, гражданка! — как я сама Альцера, так и меня тотчас пихнули в спину, не от зла, конечно, от необходимости. Я покорилась и отползла в сторону. Гайя поддержала меня, хотя, судя по её бледности, противоречившей зимнему воздуху, её бы саму поддержать… Зельман распрямился решительно и быстро, не глядя на нас, ответил на невысказанный замерший вопрос: –Всё, ребят.