Свет двух миров

Разобщённость исчезла. Какая могла быть гордость, когда не стало человека? Слепая дача нелепых показаний: не знаем, не видели, ничего не понимаем сами, нет, не жаловался, и такой же сухой приговор: –Сердце. Какое, к дьяволу, сердце? Павел молод! Был молод. И как нелепо это случилось! Почему он умер? Жаловался? Нет, кажется, нет. даже таблеток не пил. Всегда здоров, всегда собран. Был здоров. И был собран. Был. Теперь это вечное «был» стало неотступной тенью. Тенью дружелюбного (а с виду и не скажешь) человека. Загрузились в микроавтобусик. Владимир Николаевич мотнул Филиппу, мол, езжай с нами. Филипп встрепенулся — всё-таки, когда-то и Филипп был учеником Владимира Николаевича и всё ещё тлело в его груди что-то тёплое, помнящее об этом. Хотя Филипп и знал, что Владимир Николаевич тот ещё махинатор и за чудачествами скрывает и деньги, поступающие на Кафедру, и зарплаты. Но всё же! Всё же, как не благодарить того, кто повёл тебя к твоей дороге? Филипп влез в микроавтобусик к остальным и ощутил прилив тоски. За рулем обычно сидел Павел, и сейчас — весь состав Кафедры, ещё не осознавший в полной мере утраты — да и как можно было то осознать? — на автомате залез в салон. Но кто же тогда за рулём? Краткий перегляд среди тех, кто был в состоянии переглянуться: Гайя на Филиппа, тот на Альцера, Альцер развёл руками… Гайя не водила машину, у Филиппа были где-то права, но он не был хорошим водителем и уж тем более не мог сладить с маленьким, но всё-таки автобусом. А Альцер был гостем по обмену, и, хотя прекрасно знал язык, говорил почти без акцента, но его права были выданы в Германии, и здесь не имели силы. –Я поведу, — прошелестел Зельман, и ловко выскочил из салона. Хлопнуло — он уже устроился на водительском месте… Понемногу тронулись с места. Зельман вёл осторожно, не спешил, и сверялся с навигатором. Но это было движение и Владимир Николаевич начал успокаиваться, прикрыл глаза — в голове его пульсировало от усталости и ужаса. Сегодня он потерял сотрудника. Сегодня он потерял Павла. Павла, который работал здесь сколько… Почти шесть лет? Совсем незлобного, исполнительного, открытого человека он потерял. Сердце — говорили врачи, а Владимир Николаевич почему-то не верил им. Впрочем, пока не мог понять почему не верит. Все были в удручённом состоянии. Ружинская села в уголок, забилась к самому углу, закрыла лицо руками. Непонятно было с виду — плачет или просто переживает без слёз произошедшее? А Ружинская не просто переживала. Её терзали ужас и вина. Вина за Нину приглохла, притупилась — всё-таки, с Ниной было совсем неясно пока, и самое главное — Нина была чужой, а Павел своим. Софье хотелось поделиться одной страшной догадкой с Филиппом, но он сел — нарочно или случайно? — далеко. А отзывать его сейчас? Да как можно? И потом — Софья очень хотела, чтобы до того, как она озвучит Филиппу свою догадку, аргументы противостояния этой догадке взросли в ней самой. Потому что если она права, то Павел умер по вине её и Филиппа. Сам же Филипп был мрачен. Он помнил Павла. Помнил, конечно, и то, что Павел счёл его предателем вслед за Владимиром Николаевичем, и придерживался этой точки зрения куда более яростно, чем Зельман и даже Майя. Но… Это был хороший, простой человек. Человек с убеждениями. А Филипп знал его ещё и как незаменимого специалиста по технике, который мог работать на пределе слабеньких возможностей доступного им оборудования. А ещё — он был ровесником Филиппа. И от этого было ещё не легче. Прежде смерть была рядом, но касалась тех, кто, по мнению Филиппа, мог бы вполне умереть: поживших, нервных, замаранных в должностном бреду и даже взятках — с такими он работал. Что до Карины — та вела нервный образ жизни. А что с Ниной — ну, та пережила много горя, не так давно родила, сидела на успокоительных — её организм уже был истощён — так виделось Филиппу. Но Павел? Любимый сын родителей, золотая медаль в школе, вполне приличный диплом (не все на Кафедре его имели: Ружинская бросила учёбу, Майя вылетела, сам Филипп попросту закончил десяток курсов…а вот Зельман, Альцер и Павел были с высшим образованием и пришли на Кафедру уже после окончания института). К тому же — Павел не пил, не курил, не шлялся с подозрительными компаниями и не жаловался на здоровье. И умер. Вот так распорядилась жизнь. Майя сидела заплаканная. Она света белого не видела, и, судя по всему, ей было хуже всех. Правильно, в общем-то. Павел пригласил её сюда. Она была тогда без образования, работала официанткой, злилась на всё, на что могла злиться, а Павел дал ей работу. Он знал её брата, учился с ним в школе, и Майя казалась ему вечной девчонкой. Они долго не виделись, а при встрече Павел её и не узнал. Но зато прознал про её увлечения всякими мистическими учениями (на порядке любителей), отсутствие у неё нормальной работы, и… И Майя появилась на Кафедре. В своей, кстати, стихии. Работа непыльная, негромоздкая, зато связанная с тайнами бытия, и пусть ни одна тайна пока даже на миллиметр не поддалась Майе, всё же — она чувствовала себя причастной к чему-то великому. Да и ей нравилось сообщать о себе мужчинам: –Я работаю на Кафедре. Контроль за экологическими загрязнениями, понимаешь? мы все зависим от планеты, и все отчаянно стремимся её погубить. Кое на кого это производило впечатление. Молодая, ухоженная симпатичная девушка, поддерживающая в себе загадку, увлечённо говорящая о будущем целой планеты… В этом веке это входило в моду. Единственное, чего не хватало — денег. Но вскоре Майя обошла и это, когда Владимир Николаевич сделал её своей подельницей. Майя не думала, что это как-то может отразиться на её жизни или на свободе — в конце концов, она могла всё спихнуть на начальника! Словом, жить можно. А теперь Павла нет. Павла, гонявшего в мяч с её братом. Сильного и большого Павла, который часто был у них дома, и обращался к её матери как к «тёть Люде». Как это случилось? Майя и сама не представляла, что её это так сломает. Она вообще мнила себя какой-то непостижимой загадкой, роковой женщиной, исчезавшей и появляющейся когда ей вздумается, и необычайно ловкой — раз умудрялась уводить деньги! Но нет. Надо было умереть Павлу, чтобы Майя вдруг почуяла себя жалкой, опустившейся и слабовольной дрянью, ничего своим трудом не добившейся и ничего не получившей. А мечталось иначе! Ей казалось, что исполнится ей восемнадцать — пойдёт она учиться на переводчицу, встретит какого-нибудь богатого бизнесмена или дипломата, он непременно влюбится в неё и уедет Майя с ним в счастье. Этот сценарий казался Майе таким явным и простым, что ни один пункт не вызвал в нём сомнений. И когда она не смогла сдать вступительные экзамены, то очень удивилась… Пришлось срочно менять ориентир, поступать туда, куда уж взяли. Менеджмент! Звучало не так круто, и качнулась мечта, но… Но! Но Павел умер, а Майя осталась никем. И теперь ощутила это. И не могла справиться. Павла ей было жаль, но через него ощутила она безумную жалость к себе. –Ну ладно тебе, — Альцер утешал её неумело и неловко, но, по крайней мере, очень и очень искренне. Ему было жаль её слёз. Он даже извлёк из кармана своей дублёнки платок. Только Майя никак не могла успокоиться… Сам Альцер испытывал только понятный шок. Павел был молод, здоров, и ещё пару часов назад жив. А теперь — его увезли в морг. Увезли на оформление, обследование и чёрт знает что ещё. Альцер знал Павла. Он не считал его другом, но полагал хорошим приятелем. И теперь Павла не было. Альцер знал, что справится. Знал, и понимал, как скорбны люди, и давно ещё читал о том, как чувствительны русские. Сидя сейчас с коллегами, утешая Майю, он ощущал себя бесчувственным бревном, хотя, конечно, это было не так. Просто Альцер знал Павла меньше, меньше с ним работал, и не был привязан к нему так, как другие. Плюс — не испытывал жалости к себе через смерть другого. И всё же — ему было до ужаса неловко и всё казалось нелепым. Он вертел головой против воли, желая и не желая видеть другие реакции на происходящее, но единственный взгляд, встречавший его, принадлежал Гайе. Гайя… Какая сила вела эту мрачную, нелюдимую, недоверчивую женщину? Загадка. Но Гайя стала ещё более мрачной, чем прежде. Если это вообще было возможно. Но всё же оказалось возможно. Гайя сидела бледная, плотно сжав губы, но главное — она совершенно никого не выпускала из виду. Она видела усталость владимира Николаевича, и слёзы Майи тоже видела (и даже удивлялась, не выдавая себя, конечно, что у этой вечной кокетки может быть столько сожаления), и забившуюся в угол Ружинскую, и растерянного Филиппа, и неловкого Альцера… И даже Зельмана, который нашёл успокоение в спокойном движении микроавтобусика не упускала. А он сидел такой собранный и решительный, и так вглядывался в дорогу, что, казалось, ничего вообще не в силах его потревожить. Гайя понимала — это только защита от мыслей. Защита во внимании к деталям. Оглядывая всех, Гайя напряжённо думала. У неё было странно ощущение, что Ружинская думает о чём-то более глубоком, чем просто — смерть Павла. Что-то как будто бы знает. Или подозревает. Гайе хотелось знать бы больше, но она понимала — Софья не пустит её к знанию. Наконец приехали. В молчании высыпались из микроавтобусика. Ружинская выскользнула решительно, даже мимо Филиппа, как нарочно его не замечая. Альцер свёл Майю. –Не думал, что вернусь сюда, — признал Филипп, но на его замечание никто не отреагировал. К чему это? –Пропуска? — лениво процедил охранник. Зашелестели одежды, заскрежетали молнии. Майя никак не могла расстегнуть свой кармашек — Альцер помог ей. У Ружинской дрожали пальцы. А у Филиппа не было пропуска. –Он с нами, — опередил вопрос Владимир Николаевич. –Потрёпанные вы какие-то, — охранник оглядел всю компанию с каким-то затухающим профессионализмом. –Пробы брали…из воды. Умаялись, — отозвался Зельман глухим голосом. Ничего не дрогнуло в его лице. Ничего не изменилось. Всё такой же худой, нескладный, болезненный, нечитаемый, производящий впечатление ипохондрика… Наверное, в представлении охранника всё сошлось, потому что он стал дружелюбнее и кивнул. Коридор, ещё коридор, переход в дальний корпус, затем — к уголку. Здесь штабуют те, кто ни кому не нужен и нужен для большего одновременно. В кабинете всё такая же молчаливая суета: расстёгивались пуховики и дублёнки, шелестели шарфы и шапки, молнии сапог, сменяясь на туфли и ботинки — в тёплом помещении сложно ходить в том, в чём на улице — и грязно, и жарко. –Возьми бахилы, — прошелестела Гайя, подавая Филиппу шуршащую пару. Протянула, и как не было её внимания — уже отвернулась. Владимир Николаевич упал в ближайшее кресло — точь-в-точь заслуженный, но безнадёжно уставший полководец. А они вокруг — безмолвные солдаты, которые в чё-то его подвели. Этот человек должен был что-то решить. Он и сам это знал, но не знал с чего начать. То ли с обсуждения Нины, то ли с обсуждения смерти Павла, то ли со звонка туда?.. Но всхлипнула Майя, ему пришлось отмереть: –Ружинская, помоги Майе умыться. Гайя, найди номера родителей Павла. Им…надо сообщить. Зельман — сделай нам кофе. Софья даже обрадовалась будто бы возможности скрыться с глаз. Она осторожно взяла Майю под руки и потащила её в коридор — слышно было как звякнул хлипенький замочек туалетной комнаты. Гайя осталась без движения. Она уточнила: –Вы хотите, чтобы я сообщила родителям Павла? Она поняла правильно, но желала, чтобы в тоне её, где особенно остро выделилось «я» прозвучало то недовольство, которое Владимир Николаевич заслужил. –Именно, — подтвердил Владимир Николаевич. Это было наказание. Очередной тычок за то, что Гайя была непокорной, своенравной, и за то. Что он чувствовал в ней угрозу. Ему было проще смириться с присутствием предателя-Филиппа, в котором не угасал никогда настоящий интерес исследователя потустороннего мира, чем с нею — мрачной, нелюдимой, неотступной, внимательной. Филипп, по меньшей мере, никогда не был так упрям и непоколебим в своей мрачности. –Разве не вы руководитель? — спросила Гайя медленно. Она знала, что её ненавидят, и знала, что по сравнению с той же Ружинской или Майей — она сильна. Но это было слишком. Как сообщить родителям о том, что их единственный сын больше не приедет к ним на ужин никогда?.. –Потому и даю тебе поручение. Филипп чуть не вызвался заменить её в этом щекотливом деле. Гайя ему не нравилась, но он всё-таки ощутил, что должен бы и заступиться за неё. И, может быть, находись они в другом месте, Филипп бы сделал это, но они находились в штабе, который очень многое заложил в личность самого Филиппа и он спохватился, вспомнил, что в коллективах надо вести себя иначе, и не защитил Гайю. А вот Альцер не понял ещё этого коллективизма. Одно дело — когда надо было узнать у Ружинской, что она скрывает от всех них, а другое — напрямую подводить человека к неприятному и неподходящему делу. –Я могу позвонить, — сказал Альцер. –Нет, позвонит Гайя. Гайя могла спорить, но не стала. Она круто повернулась, прошествовала к столу и принялась рыться в личных делах своих же коллег. Она производила нарочный шум, им выражая своё недовольство, но всё-таки нашла номер, взяла телефон, повернулась лицом к Владимиру Николаевичу, набрала, дождалась ответа… –Здравствуйте…– произнесла она, не сводя взгляда с начальника. Тот хотел скрыться, но Гайя его как пригвоздила к месту. Пропустив краткий обмен любезностями, Гайя назвала имя и сообщила, что звонит по поручению начальника, звонит с дурной вестью. –Ваш сын скончался. Сухим голосом Гайя выразила сожаление и сообщила, что сейчас вышлет все данные о морге, в который его отправили. Предложила также, и обращаться за разъяснениями по этому номеру. Закончив беседу с полуживыми от ужаса людьми, Гайя положила телефон на стол. –Сделано, начальник, — отозвалась она. Это было демонстрацией, но такой едкой, что даже Филиппа замутило. Он вспомнил, что собирался перехватить Ружинскую, и спросил: –Напомните мне, а где здесь можно помыть руки? –Коридор, первая дверь, — ответил Зельман. Он единственный выполнял поручение Владимира Николаевича. Добросовестно вскипятил чайник, расставил чашки. Для Филиппа, правда, нашёл чуть сколотую, но уже извинился взглядом… Зато сдвинул уже стулья, чтобы рассесться можно было за три стола всем. На каждую умудрился ещё и поставить что-то на перекусить. Пусть ни у кого не было пока аппетита — Зельман считал неприличным ставить пустой кофе. Так появилась вазочка с каким-то вареньем (Гайе смутно вспомнилось, что это Майя покупала как-то к полднику, да так и забыла), вафли, коробка конфет и ещё почему-то бутерброды с сыром. Зельман знал откуда они. Это были бутерброды Павла. Он их себе нарубил, чтобы сидеть всю ночь перед монитором и наблюдать за квартирой Нины. Но уточнять не стал. Филипп вышел в коридор. Майя, икая, появилась как раз из дверей туалетной комнаты. Она больше не плакала, но всё ещё была бледна и мелко тряслась. По волосам её стекала вода — видимо, Софья умыла её на славу. –Тебя ждут, — сообщил Филипп и подтолкнул Майю к кабинету. Сам, не успела дверь туалетной комнаты отвориться, перехватил Софью. Та вздрогнула. –Поговорим? — быстрым шёпотом предложил он. Софья попыталась вяло отбиться, она так и не придумала самовозражений. –Карина умерла от сердца. Павел, говорят, тоже… — он озвучил то. Что Софья озвучить побоялась. Софья хотела вспомнить что-нибудь из статистики, мол, от сердечных заболеваний умирают гораздо чаще, чем от чего-либо ещё, но выходило неубедительно. Если Карину она не знала, то Павла знала точно, и ей не увязывалось даже представить его больным. А по её мнению, если у человека что-то с сердцем, то это же должно было бы о себе уже дать знать, верно? –Совпадение, — Софья отчаянно пыталась в это поверить. –От сердца умирают чаще всего, да, — согласился Филипп, — но тебе не кажется, что нам как-то много совпадений? В квартире Нины временная аномалия. В квартире Карины тоже. Карина умерла — официально — от сердца. –Но Нина умерла не от сердца, — Ружинская отчаянно пыталась игнорировать то, что уже сама понимала. А понимать тут было и не из чего. И Нину, и Карину — можно было предположить почти наверняка — убила одна и та же сущность. Павел наблюдал за этим. Вот и поплатился. Не сразу, но… –Твою мать! — Филипп не выдержал, — ты совсем дура или прикидываешься? Софья дрогнула. Она не оскорбилась за «дурру», а сжалась. Как будто Филипп хлестанул её словами. Филипп устыдился — он понял, что Ружинская игнорирует очевидное из страха. –Надо им рассказать, — Софья шагнула к дверям. Это простое решение неожиданно принесло ей успокоение. –Чего? — Филипп даже обалдел от такого поворота. — Что рассказать? –Всё! — Софья подняла на него глаза. Ясность отпечаталась на всём её лице. Похоже, она была готова к действию, и совсем-совсем не была готова к шуткам подобного рода. — Всё рассказать. Она рванулась к дверям, окрылённая этим простым решением, показавшимся ей спасительным. Филипп перехватил её руку, рванул к себе, не позволяя ей прорваться. Не рассчитал — Софья пискнула. –Извини, — просить прощения ему было легко, — Софья, не делай этого. Придётся рассказать про Карину. –И пусть! — Софья топнула ногой. — Мы…понимаешь, а что, если Нина умерла от нашего…моего следа? Если Уходящий… –Молчи! — Оборвал Филипп, — ты не можешь знать этого. –Но и не знать тоже. –Не рассказывай, — предостерёг Филипп. — У нас нет ничего, кроме подозрений, и потом — ты выставишь себя в самом невыгодном свете. На мгновение желание повиниться перед всей бывшей Кафедрой овладело и Филиппом. Но он пересилил себя. Хватит, он не мальчик! Он многое сам заработал и многое заслужил. И уж точно не подводит его чуйка, утверждающая, что разгадка и близка, и изящна, и ему по силам. А так? если сдаться, если повиниться, то где же ему слава, где ему победа? Всё заберут другие. А это Филипп привёл Карину к Ружинской. Ну не привёл, но направил. Разве этого мало? И теперь — настоящее дело. –Пусть! — голова Софьи мотнулась. Сейчас она была готова и на это. но Филипп уже понимал, как надо воздействовать и сказал тихо: –Расскажешь им всё, и я расскажу про то, что у тебя есть домашний полтергейст. Софья осеклась. Она уже догадывалась, что Филипп не самый тактичный, вежливый и просто положительный человек. Но шантаж?! Низко, грязно, подло! –Эй, вы где? — Альцер высунулся в коридор, заставляя и Софью, и Филиппа вздрогнуть. — Ну вы даёте! Пошли уже, а? –Идём, — недовольно отозвался Филипп. — У девушки шок… Он даже развёл руками, показывая, как ему самому неловко. Альцер понимающе кивнул и скрылся. –Я не хочу так поступать, Софа, — зашептал Филипп, — но так будет лучше. Сама спасибо скажешь! Идём! Софья не успела опомниться, как её уже почти втолкнули в кабинет. На её лице было множество чувств, её можно было прочесть почти не скрываясь, но все были подавлены и мрачны и относились в этот час с каким-то особенным сочувствием. Филиппу даже дали место. Он галантно пропустил Ружинскую впереди себя и подвинул ей стул, после чего сел сам. –Все? — Владимир Николаевич будто очнулся. — Хорошо. Он прочистил горло и поднялся, держа кружку кофе в руках словно поминальный бокал, обратился к своим и не своим: –Мы потеряли сегодня нашего сотрудника, нашего коллегу, нашего друга, нашего Павла. Обстоятельства его смерти — загадка. Загадка того, как молодой человек может так… простите, мне тяжело говорить. И я, если честно, не привык говорить о подобном. Я думаю, Павел заслужил того, чтобы мы про него не забыли, и заслужил, чтобы обстоятельства его смерти мы исследовали подробно. Владимир Николаевич смотрел на всех одинаково, но Софью кольнуло нехорошим предчувствием. Она не могла знать, что Владимир Николаевич как и Гайя умел кое-что додумывать и о чём-нибудь догадываться, и в этом кроилась тоже причина, по которой Филиппа не погнали тряпкой и метлой, а допустили как равного. Владимир Николаевич мечтал о продвижении, о славе, о повышении до министерства, где ему уже не надо будет уводить деньги (здесь он искренне оправдывал свои действия малой зарплатой), и где будет ему почёт и настоящие дела. И виделись ему ключами к этой дорожке Филипп и Ружинская. –Мы расследуем обстоятельства его смерти, и всё проясним о том деле, которое его, быть может, и погубило. –За Павла! — Зельман поднял свою кружку. –За Павла. –За него. Зазвучали голоса. Чокнулись кофейными кружками, в которых плескался кофе. –Виски бы туда…вместе или вместо, — сказал Альцер. Он не был поклонником алкоголя, но сейчас ему казалось, что так будет легче. Владимир Николаевич кивнул: –Я прекрасно понимаю. Обычно я осуждаю, но сегодня… я думаю, нам надо пообщаться с министерством. А вам — отдохнуть. Будем считать это указанием. Зашевелились не сразу. Сначала Альцер побрёл в туалетную комнату, потом Майя принялась копаться в своей сумочке, как-то бецельно и суматошно, словно надеялась найти в ней ответ. Потом Гайя, не обращая ни на кого внимания, вытащила из кабинетика коробку с бумагами, вытряхнула её там же и… –Ты что делаешь? — удивился Зельман. –Собираю его вещи, — объяснила Гайя, уже шурудившая в столе Павла. Она открывала ящик за ящиком, складывала (не скидывала, а именно складывала) его ручки, блокнотики, рассечку, обувной крем, набор салфеток для протирки монитора, еще какую-то его личную мелкую дрянь… –Зачем? — Зельман вздрагивал от каждого движения её рук. –Родителям надо отдать, — Гайя говорила жёстко, исповедую ту демонстрацию, которую избрала при звонке родителям Павла. Её видели неприятной — пусть видят. Зельман поколебался ещё немного, задрожали тонкие губы, собираясь в протестное слово, но расслабились. Разум победил и Зельман принялся ей помогать. Филипп решил быть полезным и принялся носить кружки и чашки, мыть их тут же. Он был уверен в своей победе и в своей власти над Софьей, что даже не подумал о том, как она сильно ждала его ухода. А она ждала. Он был груб и неправ. И Софья отчётливо это поняла. Она думала всё то время, что было ей отпущено с чашкой кофе. И поняла, что так нельзя. Это неправильно. Всё неправильно. Долго выбирала — кому? Кому довериться? Майю отвергал сразу. Софья не считала её серьёзной, да и выглядела Майя слишком сломленной. Альцер? Нет, Софья не могла довериться и ему. Как и Владимиру Николаевичу. Оставались двое: Зельман и Гайя. Гайя вроде бы должна была бы и отпасть, но Софья не могла отрицать того, что потеплела к ней за последнее время. К тому же, Гайя была сильна и предлагала свою помощь. Зельман?.. Привлекательная кандидатура. Она решила положиться на судьбу, так ничего самой и не решив, и судьба показала ей. Она оставила их обоих за одним делом, и оставила саму Софью без Филиппа. Колебаться было поздно. –Ребята, — Софья едва разжимала губы. Все были заняты, но нельзя было допустить утечки. Надо отдать должное обоим. Они кивнули, показывая, что слышат её, но не подняли голов, не спросили неумно: –Чего? –Я должна поделиться. Давайте встретимся. Перегляд. Кивок. Зельман прошелестел: –Заодно помянем. Софья кивнула и, услышав, как открывается дверь, поспешно отошла в сторону. Филипп увидел её возле Гайи и Зельмана, но он и подумать не мог, что она решит им рассказать, особенно после того, что он обещал сделать в ответ с её тайной. –Какие планы? — спросил Филипп, приближаясь. –Лечь спать. –Я думал, у нас ещё разговор с Агнешкой. Он не забыл. Вспомнил, конечно. –Я…отложим, ладно? –Но…это важно, — глаза Филиппа неприятно сузились. Он будто бы вглядывался в неё, искал подвох, обманку. — Сама знаешь! Чем быстрее… –Я не хочу говорить с ней сегодня. Позже. Буду на связи. В Софье прозвучала неприятная твёрдость. –Проводить тебя можно? — не унимался Филипп, уже ощущавший тревогу. –Не стоит, — Софья вновь неприятно удивила его. — Я не домой. –Ты же хотела лечь спать? –Я же не сказала, что хочу сделать это у себя дома? — резонно заметила Софья, и уцепилась за общество Гайи, принявшись помогать ей с особенным рвением, призванным скрыть её собственное смущение. –Надеюсь, ты не собираешься отвратить меня от этого? Или скрыть? — спросил Филипп уже без всякой дружелюбности. –Не собираюсь. Просто мне нужен отдых. Отдых от событий и от тебя. Я скажу Агнешке…заходи, знаешь…– Софья глянула на часы, — сейчас ещё рано. Заходи вечером. Ладно? Филипп понял, что это последний его шанс не ссориться. Ему всё это отчаянно не нравилось, но потенциальная выгода была больше, и он решил терпеть. Решил и кивнул: –Только не забудь, Софа.