Свет двух миров

–Знаешь, когда я тебя первый раз увидел, то решил, что ты какая-то нелепая…– Филипп улыбнулся, вспоминая тот день. Он пришёл на Кафедру раньше, чем Софья, и помнил её первые дни. Он вообще был из первых реальных сотрудников Кафедры, раньше него были лишь Зельман и Гайя, а уж кто среди них был раньше — Филиппа не интересовало. Софья усмехнулась: –С тех пор ничего не изменилось. В голосе она пыталась скрыть тоску. У Филиппа было такое вдохновенное лицо, что ей показалось, что он хочет сказать ей что-то хорошее, что-то очень важное и главное, а он сказала что она нелепая! –Изменилось, — возразил Филипп и взглянул ей прямо в глаза, — изменилось, Софья. Ты замечательный человек. И ещё — ты очаровательна. Софья почувствовала что краснеет. Она представила как выглядит со стороны — растрёпанная, в растянутом свитере и джинсах, испачканных зимней грязью, ещё и раскраснелась! — и с трудом удержалась от тихого смешка: –Этот замечательный человек, похоже, утратил кое-кого важного в своей жизни. Опять. Отца Софья помнить не могла — он вышел в магазин за хлебом и не вернулся, когда она ещё лежала в колыбели, мать помнилась хорошо — печальная, усталая, порою чуть раздражённая на жизнь свою проклятую… Её Софья потеряла уже в юности. Переживала потерю тяжело, и может быть совсем бы не пережила, если бы не Агнешка, а теперь и Агнешка собралась её бросить. Может быть она уже далеко-далеко? –Она привязалась к тебе, — уверенно сказал Филипп. Он видел все мысли в глазах Софьи, угадывал их безо всякого труда, да и не надо было быть гением, чтобы угадать их. — Она пыталась тебя отговорить, но неужели она тебя покинет, если ты не уговоришься и не пойдёшь по её… Употреблять слово «шантаж» было совершенно неправильно, и Филипп угадал это заранее, но слово, даже невысказанное, это уже сформированная мысль, и Софья перехватила эту мысль, кивнула: –Это не ново. Ей вспомнились приступы драмы, затеянные Агнешкой из-за пустяков, вспомнились похожие переживания в детстве, в школьном возрасте и уже старше, когда они также ругались с Агнешкой, когда своевольный полтергейст покидала её на несколько дней, обидевшись на что-то совершенно пустяковое, и появлялась опять так, будто бы ничего и не было. Предчувствие подсказывало Софье, что Агнешка на этот раз ушла. Разум возражал: разве такого, уже похожего не было? Разве она не устраивала сцен, разве не бросалась громкими фразами? Было, бросалась, уходила, возвращалась. Всё это было! –Тем более! — Филипп обрадовался настроению Софьи, ему захотелось, чтобы она улыбнулась тоже, улыбнулась искренне. Он поискал повод для улыбок, не нашёл, оглянулся по сторонам, увидел часы: — ребята приедут к вечеру? –Обещались, — подтвердила Софья, — Гайя сказала что приедет. Зельман с нею должен. –Может тогда выпьем? — предложение было решительным. И рискованным. Филипп знал, что Софья не сторонница алкоголя чисто ради алкоголя. –Вечером? — не поняла Софья. –Сейчас. Вдвоём, — Филипп знал, что может её спугнуть, что рискует, но решил попробовать. Он рассчитал так, что выпив с нею, а может и напоив, он найдёт слова для того, чтобы отговорить её лезть во всё это дальше. История с Уходящим перестала быть лёгким приключением, и Филипп понимал, что должен побороть свой эгоизм и заставить Софью уйти. Он рассудил так: если не сможет уговорить Софью отойти в сторону, то хотя бы сам для себя проститься с нею. Связь с Гайей и Зельманом поддерживать можно, но запретить им вмешивать её! Филиппу было легко злиться на Гайю и Зельмана — что ж они о себе думают? Появляются, впутывают её дальше, напоминают?! И также легко было забыть ему, что он сам начал всю эту нелепую и мрачную историю. Помнил ли Филипп Карину как одну из своих любовниц? Едва ли. Сейчас он помнил её как один из «случаев» возникновения паранормальной активности, а все чувства, если и были в нём эти чувства к ней, уже угасли. Интерес к её делу победил интерес к её личности. Это же ждало и Софью. И очень скоро. Но пока ни Филипп, ни Софья этого не знали. И Филипп, лукаво улыбаясь, предлагал ей выпить вдвоём. –Ребята приедут, — растерялась Софья. Она чувствовала всё больше смущения и всё меньше ощущала себя способной сопротивляться ему. Он ей нравился. Давно нравился. Сейчас же между ними происходило что-то совершенно новое, чего Софья ещё недавно не хотела допускать, а сейчас и корила себя за это, и хвалила. Филипп не был тем человеком, которому она могла полностью довериться. Последние дни явно показали Софье его натуру, но он был рядом. И был по-прежнему с лукавинкой, и теперь Ружинская сдавалась… Она искала слабые аргументы, последние барьеры защиты, но не находила их. И Филиппу оставалось найти ответы на её возражения, чтобы совсем победить. Он нашёл: –Сама же сказала что вечером. Была ещё одна попытка: –А если Агнешка вернётся? Филиппу пришло в голову, вернее, дошло, наконец осознание — Софья много лет жила с тайной Агнешки! Слишком много лет. Бывал ли у неё кто-нибудь в гостях? Скорее всего нет. Софья таила её, таила свою жизнь. –Я думаю она ещё позлится, — тихо отозвался Филипп. В его детстве было нормально устраивать посиделки с друзьями в квартире, это было весело и забавно, это было привычно. Его детство было полно воспоминаниями об этих посиделках, после школы Филипп частенько пропадал допоздна у кого-нибудь в гостях, а Софья?.. Софья кивнула и вдруг призналась: –Только у меня нечего… Филипп едва не рассмеялся. Боже, если ты есть! Ты видишь, как не похожи два мира: его собственный мир и мир Софьи! У Филиппа уже несколько лет была привычка иметь мини-бар, а Софья, похоже, даже до этой привычки не доходила идеей. А может возможностью? Какая там зарплата на Кафедре? Филипп помнил свои годы работы, помнил свои копейки, остававшиеся после выплаты набранных до зарплаты долгов, и поражался тому, как разительно изменилась с тех пор его жизнь. Сейчас он не был богат, но был обеспечен. Такси, обеды и ужины в кафе, доставка еды на дом, раз в неделю клининговая служба в квартире — это была его реальность. Он забыл об экономии. –Я схожу, — успокоил Филипп и легко поднялся из кресла. Софья не остановила его. Она следила за тем, как он наматывает на шею кашемировый шарф, как застёгивается… –Я скоро вернусь! — пообещал Филипп, когда Софья поднялась всё же, чтобы закрыть за ним дверь. –Надеюсь, — улыбнулась Софья, закрыла дверь и взглянула на часы. Сколько до ближайшего магазина и сколько в нём? Ну допустим, минут пятнадцать-двадцать у неё есть. Есть на что? Софья будто бы проснулась. Невидимая сила аж подбросила её, и тысячи мыслей закружились в уме. Обгоняя одна другую. Это у них что-то вроде свидания или нет? и что если да? Софья пошла на кухню — надо нарезать чего там осталось, чем-то закусить, показать себя хозяйкой. На полпути остановилась, выругалась о чём-то своём, пошла в ванную — нет, сначала надо привести себя в порядок. Может быть, это и будет дружеская посиделка, но всё-таки разве это повод выглядеть печально? Софья взглянула на себя в зеркало и даже не узнала. Какое-то уставшее, совершенно измотанное существо в нём отражалось, а она нет. Боги! И это её лицо? Побелевшее, с опухшими глазами! А это её вид? Разлохмаченный, растревоженный, словно кикимора какая-то из болота вылезла! Софья сначала хотела сунуть голову под кран, но передумала. Свитер и джинсы тоже опротивели мгновенно, и Софья полезла в горячий душ. Она яростно тёрла мочалкой своё тело, взбивала мыльную пену в волосах, терпела горячую обжигающую воду — всё это ей помогало, всё это было спасением! Софья вылезла из ванной, вытерлась, набросила на плечи халат, вышла в коридор и снова глянула на часы. Остановились? По её ощущениям она провела в душе минут десять, не меньше, а часы едва-едва двинулись. –Барахло китайское! — ответствовала Софья часам и пошла в свою комнату. Нужно было переодеться во что-то тёплое и приличное, гладить совершенно не хотелось и Софье пришлось порыться, прежде, чем на свет всё-таки была извлечена миленькая светлая кофточка. Софья купила её с новогодней премии, просто не смогла отнять от неё рук. Но вскоре выяснила — на Кафедре в ней прохладно. С тех пор не носила. Теперь вот пришёл случай. С брюками оказалось проще. Одевшись, Софья даже причесала мокрые волосы, чтобы те не висели безжизненными паклями по мере высыхания, подвела глаза — немного, саму малость, нанесла блеск на губы. В коридоре снова глянула на часы, но уже без прежнего дружелюбного презрения к барахлу. Эти часы вызвали в ней внезапно тоску. Надо же было им остановиться? Но некогда было рассуждать! Филипп должен был прийти с минуты на минуту, и значит, пора переползать на кухню. В кухне Софья нашла бокалы, ополоснула их, порылась в холодильнике… небогатый выбор, но ничего! ничего! Ловко нарезала на маленькие треугольники остатки хлеба, подсушила их в духовке. Пока сушился хлеб, открыла прибережённую банку оливок, фаршированных креветкой — тоже привет от нового года. Всё выложила на красивую тарелочку, задумалась, что бы найти ещё? Вспомнились конфеты — подарок от Гайи на всё тот же новый год. Софья не была особенной сладкоежкой и потому закинула конфеты от неприятной тогда Гайи в шкафчик, теперь пришёл их черёд! Довольная тем, что в её доме всё-таки что-то нашлось, Софья полезла на табуретку, без труда нашла в ящичке с редко используемой посудой коробку конфет, и уже закрывая ящичек, глянула на кухонные часы. Чёрт с ними, с коридорными. Но кухонные? Почему остановились кухонные?! Всякая улыбка, как и осколок хорошего настроения оставили её. Софье стало невыносимо страшно. Она неловко слезла с табуретки, причём так, что свернула её набок, но даже не заметила этого, и посмотрела на часы как на врага народа… Не идут. Стоит минутная стрелка, часовая и издевательски застыла секундная. Не идут, хоть бей их! Софья запомнила час: четверть четвёртого, и скованная страхом, пятясь к стене, прошла в коридор. Приближаться не потребовалось. Часы в коридоре показали те же четверть четвёртого. Паника подступила к горлу. Софью прохватило одновременно холодом и жаром. Страх опутал и горло, мешая вздохнуть полной грудью. Софья проползла до своей комнаты, схватилась за телефон (всё это время она отчаянно старалась не смотреть на часы, проклятые застывшие часы), и… Сначала она хотела просто посмотреть время и убедиться в том, что она сумасшедшая. Это было легче всего и желанней всего. В конце концов, сумасшествие это не опасно. Это значило бы простое совпадение, и об этом можно было бы рассказать Филиппу, когда он вернётся. Когда, когда он вернётся?! И до этого момента Софья ещё держала себя в руках. Но когда издевательски зажёгся дисплей, повинуясь её прикосновению, и продемонстрировал те же четверть четвёртого, Софья вскрикнула, и телефон выпал из её рук. Софья не знала что делать. Метаться? Бежать? Просить? Плакать? Понемногу она делала всё. Она метнулась по комнате, замерла, испугавшись своих собственных движений. Побежала к дверям, но не смогла миновать коридора с застывшими часами — ей почудилось, что там стоит что-то страшное. Вернулась в комнату, затем снова метнулась куда-то, не помня себя… Слёзы текли против её воли. Она их даже не осознавала. Она плакала, о чём-то просила бога и просила Филиппа вернуться. Страх поглощал её с паникой. «Софья…» — разум проснулся. Не сразу пробился его голос. Но Софья услышала. его голос был хоть каким-то спасением, хоть какой-то надеждой на побег из этого страха, из собственной квартиры, где остановилось время. Она заставила себя прийти в норму. Несколько глубоких вдохов, выдох… собраться, надо было собраться. Отчаяние и паника губят! Софья нашла на полу свой телефон, взяла его в руки, стараясь не смотреть на страшный дисплей. Руки дрожали, но Софья стискивала зубы, пытаясь заставить себя думать, а не бояться. Страх не должен идти вперёд рассудка, не должен! Надо позвонить. Кому? Филиппу. Надо позвонить Филиппу. Надо попросить его прийти, надо постараться не плакать, надо… Десятки «надо» — десятки! И ни одной опоры под ногами этого качающегося бреда. Непослушной рукой Софья набрала всё-таки номер Филиппа. Он должен был ответить, должен был заговорить, сказать, всё хорошо, обрадовать её тем, что сейчас он придёт и они разберутся вместе. –Номер абонента недействителен. Приговор был произнесён равнодушно и не подлежал обжалованию. Софья опустила руку. Гудки, несущиеся в пространство, уже её не интересовали. Всё. Теперь точно всё. Филипп оставил её так же, как и Агнешка, и как мама. На шелест в стене Софья отреагировала уже без испуга и с равнодушием. И когда на стене возникла высокая Тень, даже не дёрнулась. Липкий ужас сменил ужас панический, но если паника побуждала к действию, к слезам и крику, то ужас липкий побуждал лишь к мрачному принятию и оцепенению. Тень отлеплялась от стены, обретала форму, разминало длинные крючковатые пальцы, вытаскивало из стены ноги… Уходящий. Здесь Уходящий! И, наконец, замерла. Если бы у неё было лицо, можно было бы сказать, что Уходящий смотрит на неё в упор. Но у Уходящего не было лица. Он просто стоял в квартире Софьи и бесполезно было пытаться отползти в сторону. –Ты…– рот пересох, но Софья попыталась ещё сказать хоть что-то. Уходящий не имел рта, но он говорил! Бесплотный жуткий голос ответил Софье: –Я… Я Уходящий. –Так уходи! — закричала Софья, и слёзы снова потекли по её лицу. Она понимала, что это бесполезно, что он не уйдёт, но возможно уйдёт она. Попадёт как Карина в такую же сеть, и тогда…что тогда? –Некуда, — отозвался Уходящий и переместился к Софье ближе. — Не бойся, ты уже мертва. Не бойся… Софья закричала, пытаясь спастись от него, от его страшных слов, от его приближения, но руки Уходящего удлинялись, крючковатые пальцы вцеплялись в неё, и хотя были они невесомыми, увернуться было нельзя. Софья билась, кричала, а пальцы Уходящего удерживали её, и всё ниже и ниже склонялась голова Уходящего над её лицом, как будто бы вглядываясь своей пустотой в её угасающую жизнь… Филипп вышел из квартиры Софьи в хорошем настроении. Он был уверен в себе, в своей способности договориться с нею, и рассчитывал провести время приятно и спокойно. И был очень удивлён, когда увидел у дверей квартиры Ружинской Зельмана и Гайю. Несколько секунд была немая сцена. Филипп был возмущён тем, что они явились так рано, и вообще — не предупредили. Мерзавцы! А Зельман и Гайя были напуганы и встревожены. –Так вы дома? — вымолвил Зельман, первым обретя голос. Гайя перебила: –Где Софья? –Как это где? — не понял Филипп. — У себя! А вот что вы тут делаете? Хорошенькое дельце! Не предупредили, не позвонили, и сейчас… Он сообразил, что его особенно покоробило: даже не то, что они появились перед ним, а то, что они появились из ниоткуда. Он вышел, Софья закрыла дверь, и вот они уже лицом к лицу. –Как это не позвонили? — возмутился Зельман. — У тебя номер недействителен! –Чего? — Филипп вытаращился на него, — да мой номер это моя жизнь! Но по лицу Зельмана было ясно — он не шутит, да и вспомнилось Филиппу то «показалось», когда будто бы его телефон завибрировал в кармане. Не сводя глаз с Гайи и Зельмана. Одинаково мрачных и бледных, Филипп извлёк телефон, чтобы продемонстрировать этим олухам, что ни кто ему не звонил, и замер на полуслове. На его глазах раз за разом на дисплее стали появляться, словно бы прогружаясь впервые, оповещения. Гайя звонила. Зельман звонил. Звонил Владимир Николаевич, звонили с неизвестных номеров… –Вы не отвечали! — возмутилась Гайя. — Ни ты, ни… –Впервые вижу. Что за чёрт? — Филипп совсем потерялся. Зато Гайя обрела могущество. Она отпихнула его в сторону и принялась звонить в звонок. Звонок проходил, Филипп слышал, но Софья не отзывалась. –Мы уже звонили в квартиру, — Зельман говорил приглушённо. На него было страшно взглянуть. Растерянность и землистость лица… –Не звонили! — упорствовал Филипп. — Мы бы услышали! Но Софья не откликалась. Звонок гас где-то в глубине квартиры и не получал ответа. Филипп выругался, взял свой телефон и набрал Софью. В конце концов, этому могло быть разумное объяснение! Она могла пойти в душ или прилечь. –Номер абонента недействителен, — равнодушно произнёс голос. –И у тебя было также! — Зельман схватил Филиппа за руку, вырвал из онемевших его пальцев телефон и набрал себе. Весёленькая трель раздалась сразу. — Видишь? Он с Софьей только… –Софья, открой! Открой! — Гайя потеряла терпение и уже вовсю барабанила в дверь замолчавшей и замеревшей квартиры. — Это мы! –Она же не глухая! — обозлился Филипп. Он понимал, что происходит что-то очень и очень странное, но не знал как реагировать. С таким он никогда не сталкивался и не читал о похожем. Влияние на номера, звонки в квартиру? Гайя как будто не слышала. Она продолжала стучать в дверь и звать Софью. При этом было слышно, что слёзы топят уже Гайю, что ещё немного, и она сорвётся. –Успокойся, — Зельман обрёл привычное спокойствие. Землистость стала выцветать, он снова стал собою и оттащил Гайю в сторону. Та покорно сползла по стене, обессиленная, плачущая. –Дай-ка я! — Филипп, чувствуя собственную панику, сменил её на посту. Теперь уже он звонил и стучался. Зельман позволял ему предпринимать эти попытки, понимая, что упорство нужно просто перетерпеть. Заодно принял звонок. Звонил Альцер. –И как у вас там с Ружинской? — ехидно осведомился Альцер, но продолжить не смог, Владимир Николаевич выхватил трубку у своего сотрудника и заорал на Зельмана, кляня его за бессовестный обман, за сокрытие информации, за ложь… –Софья, открой! — продолжал бушевать Филипп, пока Зельман с мрачной меланхолией наблюдал за его мучениями и выслушивал нотации начальства. Владимир Николаевич, услышавший этот вопль, затих, и уже другим голосом осведомился: –Что у вас? –Мы пока не знаем, — честно сказал Зельман, — но я позвоню вам, обещаю. И тут замер уже Филипп. Он обернулся к нему, не замечая закровивших сбитых о дверь костяшек пальцев, и дрожащим голосом спросил: –Почему вы здесь? –У нас появились предположения, — объяснил Зельман, — нехорошие предположения. Он сбросил новый вызов от Владимира Николаевича. А для верности и вовсе перевёл телефон в беззвучный режим. Слишком много истерик на один квадратный метр жизни! –Отойди, — попросил Зельман, не глядя на замеревшего у дверей Филиппа. –Какая информация? — Филипп вообще-то ждал продолжения и раскрытия тайны, но вместо этого получил возможность лицезреть Зельмана, заглядывающего в замочную скважину квартиры Софьи. –Хреновая, — ответствовал Зельман, — не мешай! Сориентировалась Гайя. Она рывком поднялась по стене, не замечая того, что окрасила свою зимнюю куртку со спины побелкой и оттащила Филиппа в сторону. Там, поглядывая на Зельмана, попыталась, не сбиваясь объяснить, что у тени в квартире Нины они нашли лицо Софьи. –Бред! — Филипп оттолкнул Гайю в сторону и только тут сообразил, что делает Зельман. Зельман вовсю ковырялся в замке какой-то крючковатой изогнутой железкой. –Ты что делаешь? — возмутился Филипп и бросился на Зельмана, пытаясь его оттолкнуть от двери или вырвать из его рук отмычку. –Мы хотим её спасти! — Гайя рванулась на перерез. Всё это они, не учитывая Филиппа, конечно, обсудили уже в машине. Если Софья не будет реагировать на дверной звонок также как на мобильный, они взломают дверь. –Только как? — Гайя терялась. –Я умею, — загадочно сообщил Зельман. Оказалось, что и впрямь умел. –Не надо её спасать! Она просто…– Филипп не мог объяснить своей рациональной части, почему он никак не может позволить Зельману взломать её дом. Они уже знали про Агнешку, но теперь вторгались в её обитель. Филипп просто не мог позволить им этого. Он бросился на Зельмана снова, но тот ловко увернулся и, выхватив крючковатую отмычку из скважины рявкнул, растеряв весь свой интеллигентно-ипохондрический вид: –Я хочу её спасти! Понял? Не мешай, а то воткну тебе это в глаз! И проверну… Филипп осёкся. Его била дрожь. Гайя обняла его со спины. Она была напряжена, и тем, что сейчас им должно было открыться про Софью, и тем, что придётся удерживать Филиппа от нового нападения на Зельмана. Но Филипп потерял гнев. Страх перебил всё. Зельман ковырнул скважину в последний раз, и дверь с противным скрипом поддалась его рукам. –Я мог бы сделать карьеру вора, — Зельман ещё пытался шутить, но это было неуместно и никто не улыбнулся. Зельман вошёл в квартиру первым, но Филипп обогнал его на пороге, толкнул, не примериваясь, ввалился внутрь. –Софья! Софья! Тишина. –Агнешка? — неуверенно позвала Гайя, проходя в коридор последней. Она решила прикрыть дверь за собою, мало ли кто войдёт? Тишина, ни звука. –Софья? — Филипп потерял остатки самообладания и рванул в кухню, затем в ванную, и наконец, в комнату. Зельман всё понял ещё до того, как Филипп оказался в её комнате. Он увидел часы в коридоре — стоят, мёртвые! Затем в кухне. Гайя не сообразила. Она растерянно крутила головой, но Софью не звала. И только на крик Филиппа рванулась к нему. На выручку или на собственную погибель? Зельман вошёл последним. Софья лежала на полу в неестественной позе — живой человек никогда не вывернет так руки и ноги. Она смотрела равнодушно в потолок остекленевшими глазами. Ни крови, ни разорванных одежд — ничего. Она словно уснула, но только самым страшным и самым беспощадным сном. –Этого не может быть! этого не может быть…– Филипп всё касался её руками, пытался нащупать пульс, биение жизни на запястье, на шее, коснулся её губ. Пусто. Гайя мучительно соображала. Филипп казался ей совсем другим. И она не могла не подозревать его. Зельман это понял, возразил её мыслям: –Нет, Гайя, это не он. Но Гайя упрямо сверлила глазами ничего не подозревающего Филиппа. Разубедить её простыми словами со стороны было сложно. Она не верила ему. Не верила или не хотела верить. Софьи Ружинской не было на свете. Они втроём были у её тела, не зная даже, что душа Софьи Ружинской, напуганная, слабая, уставшая от борьбы с Уходящим, сидит сейчас в этой же самой комнате, и смотрит на них. Не знали, что Уходящий обнимает её за плечи, уговаривая её простить свою смерть. –Этого не может быть, — прошелестел Филипп и закрыл лицо руками. Он не мог видеть её тела. Ещё пару минут назад она была жива, говорила с ним. А сейчас? Холодное, слишком холодное тело. Она была уже призраком, когда он был с нею в этой квартире. И не знала того. И он не понял. А её тело…сколько оно лежало здесь?! Нет, этого не могло быть!