Свет двух миров

Филипп не произнёс и слова до самого возвращения домой. Он знал что должен, кто-то всё равно должен был заговорить, но потом его взгляд падал на Софью или что там было вместо привычной Софьи Ружинской, и всякое начинавшееся стремление обращалось в ничто. В молчании поднялись до квартиры. –Умойся, — посоветовал Филипп, точно Софья сама не могла догадаться до этого. Могла, конечно, но молчание стало очень уж тягостным, и выносить его было невозможно. Она кивнула, препираться не стала, пошла прямо в куртке в ванную. Всё равно и шарф, и воротник были уже залиты кровью. Филипп проследил за её исчезновением за дверью, не выдержал и направился на кухню. Там открыл дверцу барного шкафчика… Было очень рано для алкоголя, но Филиппу было всё равно — его нервы не находили утешения и успокоения, даже подобия покоя не знали, и ему требовалось хоть в чём-нибудь обрести опору, хоть через какое-то средство выплеснуть весь ужас. –И мне, — тихо сказала Софья. Оказывается, она уже была на кухне. Волосы мокрые. Лицо тоже, но уже успела переодеться. Филипп представил размышление о вреде алкоголя на голодные пустые желудки с самого утра и против воли рассмеялся — да, в их ситуации только о здоровье и беспокоиться! Особенно Софье, которая по показателям даже проходной медкомиссии должна уже в самом лучшем раскладе в коме валяться. –Легко, — Филипп плеснул и ей. Мутно-янтарная жидкость отозвалась в стакане плавной жизнью, когда Софья подняла стакан. Она выпила и даже не поморщилась. Филипп помедлил, но повторил за нею. Она отставила стакан раньше, дождалась, когда он опустит свой и пододвинула к нему опустевшую посуду: –Давай ещё. –Не стошнит? — мрачно поинтересовался Филипп, покорно наливая ей. — Ты же так и не ела. Она пожала плечами и опустошила стакан. Её взгляд помутнел, её откровенно повело. Филипп поднялся, полез в холодильник, умудрился даже найти в нём какую-то колбасу и сыр, полбулки хлеба, какую-то овощную лепешку, уже начавшую сохнуть по краям… –Не хочу, — отозвалась Софья, увидев перед собой нехитрую закуску. –Надо, — просто ответил Филипп и сел напротив. Его собственный желудок начинал возмущаться и он собрал себе простенький бутерброд, чтобы хоть как-то успокоить уже желудок, и ещё — выиграть время. –Мне страшно, — сказала Софья, не сводя с него взгляда. А Филиппу страшно не было? Он был в ужасе, просто ещё каким-то чудом мог это скрывать. Ему надо было бы возмутиться, сказать, что Софье бояться нечего, спросить, что её беспокоит, но он уже устал от всего непонятного и странного, от бесконечного потока вопросов, за которыми не было ни одного чёткого ответа. У него складывалось впечатление, что вокруг него витает великое множество папок и архивных дел с грифом повышенной секретности, а сам он — герой плохого детектива, который, конечно, должен во все эти папки залезть. Вот только детективам в кино удаётся найти ниточку к архивным доступам туда, куда не следует допускать посторонних, а Филипп уже и знать-то толком лишнего не хотел. Он хотел чтобы всё закончилось. Он жалел, что Софья вернулась. Да, это было кощунством, но не большим ли кощунством было само её возвращение оттуда, откуда не приходят живые? «Я слаб, я слишком слаб…» — в былые времена Филипп бы не допустил о себе подобной мысли, но былые времена счастливо утонули в смертях и трагедиях, осталась лишь пена дней о том, что эти дни были. И Филипп изменился. Он стал другим. –Мне тоже, — сказал Филипп. Признание далось ему тяжело, но в груди наступило горячее облегчение. Софья странно взглянула на него, будто бы не ждала она от него такого ответа. Конечно, Филипп так часто обещал ей, что всё наладится, изменится, что они всё исправят и всё пройдут, а сейчас он сказал о том, что ему страшно. Это что же — ей вообще не на кого положиться? –Что сказали по моему состоянию? — Софья снова нарушила тишину. — Есть же что-то… Она осеклась. Она сама не знала с чего решила задать такой вопрос. Вроде бы не было повода, и чувствовала она себя стабильно плохо и слабо, но вспомнился ей взгляд Игоря, вспомнился его тон, когда он попросил Филиппа о беседе. Что-то явно было. Что-то не то. Филипп отпил ещё. Надо было решиться. А ещё лучше бы — сказать всё так как есть, и ничего больше. –Ничего хорошего, Софья, — сказал он наконец. — Вообще ничего хорошего. –Подробнее, — она не удивилась, глаза её остались сухими, она не впала в истерику. Либо чувствовала сама, либо не верила в серьёзность его слов. –С такими показателями как у тебя невозможно жить. Филипп рубанул как есть. Ему рубанули, и он передавал теперь опасную правду, которую некуда было деть. Сказал и взглянул на неё прямо. Ждал реакции. –Конкретнее, — попросила она, — пожалуйста. И снова — ничего в голосе. Снова — спокойное знание или безразличие. Филипп усмехнулся: желаешь подробностей? Изволь! –Давление, пульс, дыхание, тонус мышц, цвет языка…– Филипп думал, что сможет рассказать ей всё, но произнести вслух все признаки и объяснить всю неправильность оказалось сложнее, чем он представлял. Но Софья не возмутилась. Она подождала почти минуту, надеясь, что Филипп скажет что-нибудь ещё, но он больше не желал говорить на эту тему, и подавленное молчание вязко расплескалось по кухне. –Значит, биологически я мертва? Это хочешь сказать? — спросила Софья, когда сроки приличия вышли. –Не до конца жива. Или вообще нежива, — Филипп уклонялся до последнего. Одно дело услышать это от Игоря, и другое дело — сказать, глядя в её глаза, глядя на её руки, которые чуть-чуть подрагивают, держа стакан. Во имя всех богов, которые были, есть и будут — разве мёртвые пьют? Разве у мёртвых дрожат руки? –Хорошо, — она удивила его снова, не заистерила, не заплакала, не задала вопросов. — Хорошо, Филипп, спасибо за правду. И всё? Это всё? Спасибо за правду? Да пошла ты, Софья, со всем тем, что называешь «правдой»! –Объясни мне! — Филипп крикнул это, хотя собирался попросить. Но нервы уже предавали его. Нельзя так долго быть в напряжении — срыв всё равно случится. –Что объяснить? — Софья мрачно и тяжело взглянула на него. — Уходящий наказал меня — я говорила. Я не знаю что делать. Понимаешь? А Филипп знал? он что-то понимал? –Нет! ничерта я не понимаю! — тело Филиппа опередило мысль, он вскочил, не думая о том, что ведёт себя как слабак и трус, не думая, как пугает он Ружинскую или кто там теперь вместо неё? Он вскочил, желая, чтобы она дала ему ответы, хотя сама Софья их не знала. –Не ори, — попросила Софья устало и тоже поднялась из-за стола. Она опиралась на него руками, чтобы не упасть, а может, чтобы просто чувствовать себя живой, имеющей опору. Они стояли друг против друга. Мертвячка, выброшенная в мир живых, и он — совершенно не знающий что с этим делать жалкий человечишка. Филипп сдался первым. Он рухнул на стул, обхватил голову руками. Ещё немного постояв, сдалась и она, села на своё место, плеснула в стаканы себе и ему, будто бы это могло помочь. –Зачем ты пошла в старый дом? — спросил Филипп. — Там больше нет твоего жилья. Квартира отошла государству, у тебя не было наследников. –А я всё думаю, что у нас всех не было наследников, — вдруг сказала Софья, — у тебя, у Гайи… –Это не ответ. –Да, это совпадение, которое мне не нравится. Я думала, что я молода, что я ещё успею, а оказывается, что я мертвая. –Это не ответ на мой вопрос. –Может быть, мы все так думали? Может быть по какому-то такому совпадению и нас собрали на Кафедре? –Софья! — у Филиппа таяло терпение. Он и сам задавался схожими вопросами, но он задавался ими в своих мыслях, а не тогда, когда от него ждали ответ. –А куда мне ещё идти? — удивилась Софья, словно бы услышала его, — я пошла домой, потому что не могу идти на Кафедру. А больше некуда. Ни паспорта, ни денег… –Этот дом не твой, — напомнил Филипп снова. Ему хотелось повторять это ещё и ещё, как будто бы это каждый раз могло ранить Софью по-новому, и каждый раз делать ей больно. И почему-то это было приятно. –Ноги помнят, — тон Софьи смягчился, стал даже каким-то извиняющимся. — Я не знаю, но ноги помнят. А почему ты догадался где меня искать? Догадался? Да если бы! Он сначала обошёл ближайшие кафе у больницы, потом вернулся домой, потом только спохватился… –Потому что тебе некуда деться, Софья. И эти слова были жестокими. И эти слова вели к смерти. –Видишь, — голос Уходящего, неслышанный Филиппом, не замедлил вторгнуться в сознание Ружинской, — убивают не ветер и не кровь. Убивают слова. Его слова. Ты ему не нужна. Как ты будешь строить здесь жизнь? Попроси прощения, и я тебя заберу. Но Софья уже почти научилась себя контролировать в моменты, когда звучал голос Уходящего. Она не дрогнула, не выдала лицом никакого ужаса, только глаза стали чуть более мрачные и взгляд стал более усталым. Но как заметишь это? Для этого надо смотреть в глаза, а Филиппу не хотелось этого делать. Он вообще избегал на неё лишний раз посмотреть, боялся увидеть в ней поступь смерти, а может быть ему чудилось, что она вот-вот обратится в зомби или станет иссохшим трупом и выяснится, что он сидит и болтает со скелетом? Филипп старался не смотреть — от безумия надо было спасаться, оно захватывало пространство вокруг Ружинской. –Он тебя презирает. Он тебя боится. И все тебя будут также боятся. Ты не человек, — Уходящий снова был в голове Ружинской, но она не реагировала на него. Он всё равно не нёс ей ничего нового. Только расширялась в душе её пропасть безнадёжности, утягивая остатки мечтаний. Ей ведь казалось, что всё сможет измениться, всё наладится и всё будет хорошо. Жизнь вернётся! –Игорь что-нибудь рекомендовал мне? — она ещё умудрялась цепляться! Она ещё пыталась выбраться из этой безнадёжности. Софья слышала, как захохотал из посмертия Уходящий, поразившись наивности её вопроса. –Например? — криво усмехнулся Филипп, его вопрос Софьи тоже порадовал. Что можно сделать против смерти? Что можно сделать против тела, которое либо живёт, либо нет? Есть показатели физиологии, и Софья проваливается по ним. Даже без глубокого обследования она уже не входит в разряд живых! Но сидит напротив. Феномен, чтоб её! –Больница, операции, диеты может, обследования? — она бодрилась, где-то находила ещё силы на эту бодрость. Филипп покачал головой: –Соф, формально ты уже мертвая. Вернее не формально даже, а по законам логики, здравого смысла и медицины. И если логика — вещь податливая, формальность и здравый смысл иногда ещё сдаются, то… организм должен восстанавливаться, понимаешь? кровь должна обновляться, насыщаться, а ты… я не знаю, может имеет смысл тебя сдать ученым? –Вариант, — хмыкнул Уходящий, появляясь снова в голове Софьи. — Видишь, он иногда тоже заботится о тебе? Я был неправ. Ты станешь хорошим подспорьем для ученых. Они тебя по клеточкам разберут. Софья поморщилась. –Почему тогда я ем, хожу? — спросила она. — Почему сплю? Плохо, но сплю! –Как говорят мудрецы: чёрт его знает, — ответил Филипп и на этот раз сам разлил по стаканам себе и Софье, — я не знаю. И что делать я тоже не знаю. –Мужской подход! — Уходящий издевался. –Но я могу получить документы? — Софья не сдавалась. Да, и Филипп, и Уходящий были ей не помощники — это очевидно, первый по причине слабости и ужаса, второй по причине мести. Но она-то сидела, ходила, ела, у неё шла носом кровь. Она ведь могла что-то? Жить, ещё можно жить! –Свидетельство о смерти, — подсказал Уходящий. Он был слишком близко к мыслям Ружинской. Она поморщилась, но тут Филипп её снова подвёл, отреагировав даже хуже, чем Уходящий: –Если свидетельство о смерти, то хоть сейчас! –Да вы что, сговорились? — обозлилась Софья, выдавая присутствие Уходящего. Филипп нахмурился, но уже ничего не сказал — а что тут он мог дополнить? И без того ясно — Уходящий пошутил примерно также. –Паспорт, ИНН, СНИЛС, полис… — Софья споткнулась в перечислении, — ладно, полис, может и не надо. –И что ты будешь делать? — спросил Филипп тихо. — Устраиваться на работу? Учиться? Тебя нет биологически. Но ты здесь. Я в тупике. –Это твои проблемы, а не мои. Я жива. Я хожу, я чувствую, мне, в конце концов, обидно! –Ему плевать, — подсказал Уходящий. –Да заткнись ты! — заорала Софья, теряя над собой контроль. Всё-таки её страх отличался от страха Филиппа. Филипп боялся непонимания происходящего и того факта, что Софья уже должна быть реально мертва. А Софья боялась того, что последние её шансы тают. Шансы на жизнь, на надежду, на всё то, чего она не ценила, будучи живой. Ходить на работу, учиться в скучном вузе, есть опротивевшею гречку, мерзнуть зимой… Это ли не блаженство жизни? –Я не…– Филипп взглянул на неё с ужасом, — ты не мне? –Нет. Да! — Софья помотала головой. Они путали её. –А ты выйди в окно и распутаешься, — ласково подсказал Уходящий. — Останешьсясо мной. Так! вдох! –Уходи, — попросила Софья, — Филипп, я не тебе. –Прогони, — издевался Уходящий. –Что происходит? — теперь у Филиппа запутались остатки разумных мыслей. Не пойдёт. Ещё один вдох! Надо не реагировать на Уходящего. У неё это иногда получается, значит и сейчас надо. –Филипп, я хочу попробовать жить, — сказала Софья твёрдо, — мне нужны документы. Я хочу попробовать… мне был дан шанс. –Наказание, — поправил Уходящий. –Шанс прожить жизнь заново, — в этот раз Софья снова не заметила его ехидства. — И я хочу воспользоваться этим шансом. Я ценю всё то, что ты для меня сделал, и не хочу быть тебе обузой. Помоги мне, пожалуйста, устроиться, и я… –А потом она легла в сыру землю, в сыру землю…– это было что-то новенькое. Уходящий прежде не пел в её сознании. Да ещё и так погано фальшивя. –Соф? — встревожился Филипп. Пауза была затянутой и заметной, Софья застыла с таким выражением на лице, что Филипп заметил. –И я уйду, — Софья встряхнулась, заставила себя выйти из морока. — Это всё, что мне нужно. Помоги, а остальное…я сама. Сама! Повзрослела после смерти. Ха-ха. Поздно. –Не сможешь, — тут же объявил Уходящий, но Софья проигнорировала его. Филипп выглядел озадаченным. Откровенно говоря, проблема начинала просматриваться. Она не становилась прежним чёрным полотнищем, в ней проявились проломы, через которые можно было выбраться. В самом деле — может дать ей документы и пусть катится? Пусть остаётся мёртвой, а он как-нибудь уж вернётся на Кафедру и займётся делами? Это ли не выход? Что ему уже до полумёртвой Софии Ружинской, всё равно ничего в ней не осталось, и он уже смирился один раз с её смертью, почему бы не представить, что она не возвращалась? «Она не справится!» — возмутилась совесть Филиппа и услужливо развернула в его памяти бледностью её лица, слабость и поганые показатели здоровья, в которых ясно читалось — она должна уже десять раз лежать в коме и раза три уже лечь в могилу. Но зато это способ от неё избавится и не остаться подлецом! –Он думает о том, как согласиться и не быть козлом в собственных глазах, — Уходящий угадал это. Софья не поверила. Она думала что Филипп просто задумался о том, как бы получше провести ей документы, или, о, бедная женская надежда, о том, как бы отговорить и оставить с собою. Она была неправа. Уходящий оказался ближе к правде, чем она. Но он и умершим был дольше, и жизнь прожил куда ярче. «Это уже не моя проблема!» — убеждал разум Филиппа, пока совесть пыталась доказать ему, как он неправ и плох в своих намерениях согласиться на предложение Софьи. В самом деле, почему его должно беспокоить положение взрослой девушки? Она ему не жена. Она просто неудачная попытка его романа, неловкая коллега, и он не обязан вокруг неё всю жизнь, а теперь оказывается, и за пределом жизни, с нею носиться! Можно просто от неё избавиться. Причём она сама этого просит. «Она ошибается! Она не знает того, что слаба. Она чувствует как ты к ней относишься. Она любила тебя…» — совесть искала аргументы. Филиппу это не нравилось. Особенно ему не нравился аргумент о её любви. В конце концов — он что, виноват? Или ему теперь отвечать за всех, кто его когда-либо любил? А о нм кто позаботиться? Кто избавит его от непонятной чертовщины в жизни? — это было уже вступление разума, и Филипп всем своим существом был на его стороне. –Можно в долг, я верну, как устроюсь куда-нибудь, — Софья решила, что проблема в этом. Филипп усмехнулся: –Соф, нет, возвращать ничего не надо. Я просто… –Он сам заплатит, лишь бы тебя не было в его жизни, — и снова Уходящий был прозорливее и снова Ружинская не вняла. –Думаю, к кому обратиться и с чего начать, — солгал Филипп. — Если бы у тебя была сестра или дальняя родственница, которая…но впрочем, может быть и так получится? В любом случае — это дело не пяти дней. –Сожалеет! — подметил Уходящий, угадав тон Филиппа.– Его б воля, ты бы уже сегодня с документами была. И билетом. –Каким? — мысленно спросила Софья. обвинения в адрес Филиппа ей не нравились, но Уходящий звучал логично. –В какие-нибудь гребеня! — отозвался Уходящий. — Нужна ты ему тут поблизости, как же… да и вообще — нужна ты ему! –Я в понедельник попробую напроситься на приём к одному человеку, — Филипп не знал какая смута зарождается в Софе, — так-то он должен помочь, я ему помог однажды, он обещался вернуть должок. Думаю, подскажет чего. Видишь в чём проблема, сейчас у нас же всё через всякие госуслуги. А там не так уж и обманешь. Вывертка нужна. Раньше — дал взятку-другую, а теперь… Филипп невесело усмехнулся. Софья не поддержала его веселья, смотрела на него с какой-то смутой. –И всё-таки, есть у тебя планы? — этот взгляд Филиппу не нравился. Он попытался отвлечь её. — Что-то, чем бы ты занялась? Какие у неё могли быть планы? Она в своё время поступила туда, куда просто прошла по баллам. Потом её позвали на Кафедру — всё! Никакой жизни. Всё одно — какое-то счастливо «однажды», но не имеющее чёткости линий и планов. Какие-то смутные грёзы, переплетённые с полным отсутствием представления будущего. И в итоге — пустота. И страшная мысль: зачем же её вернули, если её жизнь была полна безысходности и безжизненности? Сколько умирает по-настоящему ярких, талантливых и умных людей? Скольким людям смерть рубит крылья, не позволяя им вернуться? Но посмертие выплюнуло её — серую и бесцельную. В самом деле — наказание! Живи, не имея жизни. Живи, не имея смысла. Живи как хочешь. Живи никак. Но сказать об этом Филиппу — это вскрыть себя по тому, что не перестало болеть. По-живому, или нет, по тому, что не отмерло. Надо придумать. Что угодно придумать, лишь бы он поверил! –Я думала…– и в голове, как назло, ни одной профессии! — ну если смеяться не будешь. –Ему плевать, — Уходящий тут же. Его-то не проведёшь. –Не буду, — Филипп вообще не был уверен, что он хоть когда-нибудь будет смеяться. И уж точно причина его смеха не будет связана с Ружинской. Насмешила она его до конца его дней. –Я хочу шить, — солгала Софья. — Ну, в смысле, вещи. Солгала она неудачно. Банальное пришивание пуговиц было для неё трагедией, так как Ружинская отличалась удивительной кривостью рук, когда дело доходило до совершения мелких действий. –Шить? — Филипп удивился. Ему должно было быть плевать, но ложь была слишком явной. –А что? — Софья пошла в атаку. — Думаешь, я вернулась из смерти, а шить не смогу? –Да сможешь. Сможешь. Я просто хочу узнать — ты хочешь придумывать вещи или шить по готовым э…образцам, что ли? — Филипп выкрутился. Теперь в ступор впала Ружинская. –Придумывать! — солгала она. Второй раз ложь далась ей проще. Уходящий веселился на краешке её сознания, но она игнорировала его веселье. –Что ж, это прекрасно, я думаю, что у тебя выйдет, и…– Филипп осёкся. Булькнул, оживая, телефон. Невежливо было оставлять мысль незаконченной, но это его уже не заботило. Ему пришло сообщение от Игоря. Короткий вопрос: «нашёл её?». Филипп ответил, что да, нашёл, привёз домой. Софья не спрашивала кому он пишет, наплевав на беседу с собою, но взгляд её мутнел всё больше. Игорь прочитал быстро, также быстро Филиппу пришло новое сообщение: «Дома?» «Да. Хочешь зайти?» — Филипп был рад людской, понятной компании. Но вот Игорю компания Софьи не нравилась, и нельзя было винить его за это. «Лучше ты выходи. Буду минут через десять». Филипп кивнул телефону, словно тот мог в этом кивке нуждаться и поднял глаза на Ружинскую. Та следила за ним внимательно. –Извини, я должен выйти ненадолго. –Избегает, — тотчас отозвался Уходящий. –Что-то случилось? — спросила Ружинская, пытаясь не выдать раздражения. –Всё в порядке, — ответил Филипп, — скоро вернусь. Ты ложись, восстанавливайся. Она не пошла его провожать, не возражала, когда он запер своими ключами дверь. и у Филиппа почти отлегло от сердца, и почти стало в нём спокойно, но он вышел во двор и машинально глянул на окна своей квартиры. Увидеть её не составило ему труда. Она стояла у самого окна, и тёмный силуэт, превосходящий её рост, был за нею.