U Untold

                   Хёнджин вошёл в класс со звонком, открыл учебник на двенадцатой странице и попросил кого-то из учеников начать читать вслух. Так прошёл урок. Со звонком Хёнджин закрыл учебник, сделав закладку на пятнадцатой странице, поднял взгляд на пустую последнюю парту — и вышел. Он знал, — каким-то образом понял, — что мальчик и сегодня не придет.       Требовалось время, хотя и было не ясно, для чего.       На уроках Хëнджин просто не мог сосредоточиться. Глаза всё время притягивались к пустой парте у окна.       Такому учителю, как он, не место в школе.       Он представить не мог, что бы сказала его мама, узнай она об этом, что бы сказал его научный руководитель, с которым у него за время учёбы установились почти дружеские отношения. Хëнджин всë понимал, но почему-то вместо того, чтобы преодолеть свою слабость, раз за разом ослаблял хватку и давал лодке плыть туда, куда она плывёт. Как будто от осознания того, что ему здесь не место, становилось немного легче. И эта мысль была, на самом деле, хуже всех — она расслабляла его. С этим нужно было что-то делать.       Он не мог рассказать об этом ни Юне, ни матери, ни отцу. Потому что они бы ужасно расстроились.       У Хёнджина было два перерыва без уроков — во время них он бродил по тихим коридорам. До окон долетал сладковатый дым электронных сигарет: во дворе снова курили ученики, но спящего мальчика среди них не было. На заднем дворе спиливали верхушки деревьев, которые выросли до самого третьего этажа и уже процарапывали что-то на стёклах.       Оставалось несколько минут до конца третьего урока, а Хёнджин уже заходил в учительскую, когда в коридоре раздался смех.       Хёнджин только сейчас понял, какой у него низкий голос.       Мальчик добежал до окна, обернулся и бросил что-то маленькое широкоплечему парню, остановившемуся в конце коридора.       — На! Кури на здоровье! Только верни вечером.       И он пошёл прямо к Хëнджину, словно заметил его ещё раньше, хотя Хёнджин был уверен, что они ни разу не встретились взглядами. Рубашка снова не заправлена, шнурки белых кед завязаны вокруг щиколотки, рюкзака, конечно, нет.       — У вас ко мне должен быть разговор, учитель Хван, — улыбка была какой-то нечитаемой: не дерзкой, не виноватой, не насмешливой, не пустой. Но что-то изменилось в ней и в его движениях. — Долго смотрите.       — Снова нагрубишь мне? — Хëнджин взялся за ручку двери.       — Не по заказу.       — Пошли, у нас по плану разговор, — план принадлежал мальчику, и по нему было весело играть. Веселее, чем разбираться в себе. То что игра была необходима, у Хëнджина не вызвало сомнений. Он не мог не принять участие.       В учительской сидели трое — Хёнджин до сих пор не запомнил, как их звали и что они преподавали. Он опустился в массивное кресло, но вдруг увидел макушки, склонившиеся над рабочими столами, и передумал. На душе опять стало тяжело. Встав, он пересел на край своего рабочего стола. Было не очень удобно — одна нога болталась, как не своя.       Ëнбок заметил, что учитель разместился так, чтобы оказаться спиной к другим учителям. Когда он сел, на столе пошатнулось отвëрнутое зеркало. Всё было чисто, как будто здесь не работали.       Хëнджин откашлялся.       — Значит, Ли Ëнбок, — он принялся следить за мальчиком, рассматривающим полки массивного шкафа с десятками безымянных папок, — мои уроки, — голос слегка надорвался, потому что Хенджин не мог выбрать громкость, с которой следует говорить, — Вы посещать не будете?       Ëнбок повернулся к нему, щёлкнув напоследок по корешку какой-то папки. Учитель смотрел на него, но будто себе за спину. Странный. Ëнбок поймал его трепыхающийся по-птичьи взгляд на брелок от велосипеда, который он стал вертеть на пальце. Пока Ëнбок подходил к нему всё ближе, учитель сосредоточенно следил за кругами брелка.       Наконец, Ëнбок засунул руки в карманы и качнулся на пятках.       — Нет, они скучные… — он остановился, наклонившись вперёд. — Учитель Хван.       Детские упругие мешочки под глазами.       — Это всё, что Вы хотели мне сказать, учитель Хван? — мальчик сел на угол стола рядом с Хëнджином. Они оба оказались спиной к учителям, и ноги у обоих болтались, как не свои.       Это выглядит странно, будто в кабинете нет никого, кроме них. Так себя не ведут. В общественных местах.       — Тогда аттестуете меня просто так? — Ëнбок скрестил руки на груди. — Вы действительно слишком добрый.       Хëнджин снял резинку с волос, каштановые пряди мягко погладили щеки и мелькнули тёмными занавесками по двум сторонам от глаз. Впервые он распустил волосы в школе.       — Вам самому-то литература нравится? Учитель Хван.       Ëнбок взял стоящее рядом с учителем зеркало. На него тут же поймался солнечный зайчик из внешкольного мира и стал прыгать по полкам и разноцветным папкам. Иногда вместе с солнцем зеркало ловило лицо Хëнджина.       — Интересно, зачем мне Ваши уроки, если они и Вам нахер не сдались?       Иногда зеркалу казалось, что Хëнджин улыбался.       — Не знаю, Ли Ëнбок, — учитель встал перед мальчиком и посмотрел поверх его головы на коллег. Они так увлеклись чужим разговором, что не успели сделать вид, будто занимаются своими делами.       Раздался звонок. Хëнджин прищурил глаза, когда зайчик помазал ему светом — веки, и теплом — губы.       — Но не слишком ли ты грубо выражаешься?       — Я говорю правду.       — Скорее, у твоих родителей есть деньги, чтобы ты мог так откровенно грубить.       — Это, кстати, тоже правда, — мальчик спрыгнул со стола. — Вообще, может, мне скучно, потому что я совсем не разбираюсь в иероглифике? Ханмун и всё такое… Позанимаетесь со мной отдельно?       Хëнджину было интересно, чем всё обернётся. Его только что унизил восемнадцатилетний чеболь, и вынести это оказалось так же легко, как разговор о погоде. Он опустился в глазах своих коллег, но ничего не почувствовал. Сейчас он наблюдал за тем, кто исчезал в коридорном шуме. В последний момент дверь вновь отворилась, голова высунулась, и маленькая рука весело ему помахала.       Хенджин взял учебник для средних классов, поклонился учителям и пошёл на урок.                   ***       — Хëнджин, он же… Оскорбил тебя.       — Ну да.       — Не знаю, у меня бы… Во мне бы гордость… взыграла… заговорила. Я бы ему как — дала! — Юна замахнулась на Хëнджина кулаком, но вместо удара обхватила его за шею и поцеловала. Хëнджин прервал поцелуй.       — Но что он такого сказал? Строго говоря. Нравится ли мне то, чем я занимаюсь? Я неудачник? Я не уверен, что могу ответить уверенно…       — Заговариваетесь, учитель Хван. Так уверен или не уверен?       Хëнджин усмехнулся.       — Я думаю, если бы тебе не нравилось то, чем ты занимаешься, — Юна уткнулась в его грудь и заëрзала. — Ты бы не отучился в бакалавриате и магистратуре, не написал бы лучшую магистерскую и не рвался бы работать в какой-то глухоманской школе. Хотя ты мог спокойно устроиться ассистентом профессора в Сеульском университете…       — Ну… Наверное, да.       Хëнджин нашёл в складках одеяла телефон и стал читать первую попавшуюся статью. ***       Оставалось завернуть в переулок и проверить время — ровно 21:00 на фоне Day6. В переулке ничего не разглядеть, кроме начала — на него свет отбрасывает эта улица, и далекого конца, на который свет отбрасывает другая. Меж ними — такое черным-черно, словно этого места вовсе нет. Но как переулка может не быть, если Ëнбок знает, что он есть? Все фонари в городе зажигаются как положено, и только переулок Сальчжан время от времени опаздывает к темноте. Сегодня тоже опоздал. То, что выпадает из череды обыкновенного, кажется чудом.       Енбок ещё раз проверяет телефон — и вдруг асфальт под его ногами загорается жёлтыми цветами, круглые фонари, зацепившиеся лапками за противоположные стены домов и замершие над переулком, зажигаются один за другим. Ëнбок смаргивает, на мгновение перед ним только темнота и линия света, уходящая вверх.       Этот переулок никто не любит, потому что он дурацкий: поднимается по склону, машины по нему ездить не могут из-за лестницы на самом верху, сделанной властями несколько лет назад, а в сырую и холодную погоду ходить по нему невозможно из-за скользкого асфальта.       Ëнбок начинает подниматься. Медленно, к концу улицы. Когда он придëт туда, можно будет сказать, что к её началу. И снова пойти к концу. А оттуда к ещё одному.       На один из фонарей села птица, он качнулся, оранжевый свет задрожал и скользнул по плакату на стене. Каштановые волосы, родинка под левым глазом. Ëнбок отворачивается, но этого образа избежать невозможно. Его шея горячая, Ëнбок чувствует это губами. Его тело не сразу напрягается, словно сначала решает довериться — но кому? незнакомцу, набросившемуся на него в переулке? И осознает, что не знает — «кому», и испуганно вздрагивает. Он продолжает подниматься. Ëнбок-а, я такой же, по весне господин Ли одаривает цветами, мы с тобой однофамильцы. Он продолжает подниматься. Ему кажется, будто кто-то идёт за ним, обернуться невозможно, он признаёт, что это страх, и пытается успокоить себя этим признанием. Он продолжает медленно подниматься. Было бы хорошо, если бы учитель был здесь. Даже несмотря на то, что одному намного лучше. И сейчас одному намного лучше, так что учитель был бы не кстати. Ему бы понравилось чудо. Когда Ëнбок приходит туда, где он живёт с родителями, мерзкое чувство не исчезает. ***       Близился золотой час. В лучах летала лишëнная гравитации и подсвеченная неземным пыль. Или то были осколки лопнувшей пуховой звезды. В кабинете сидели двое, поэтому на этот счёт сложно будет договориться. К парте были приставлены три стула, два из них занимал Ëнбок — он расселся на них, как на диване.       — Ладно, посмотрим… Ты учил когда-нибудь ключи*? — Хëнджин открыл тонкую брошюру с основами иероглифики.       — Да, все, — сложил ручки на коленях и сделал поклон, почти уйдя в складку, — учитель Хван.       Хëнджин закрыл брошюру.       — Тогда давай посмотрим, вот это… — он стал открывать словарь уровня А1, но вдруг захлопнул его и, оперевшись на локти, прикусил ноготь большого пальца. Учитель и ученик улыбнулись одновременно. — Может быть, у тебя… уже какой-то уровень есть?       Ëнбок достал из портфеля единственную книжку — «Сборник классической поэзии», нашёл загнутый уголок страницы и сказал мимоходом:       — Да, где-то hsk4.       — А английский на каком уровне? — Хëнджин заметил, как чисто были произнесены эти три буквы.       — С1, у меня отец австралиец, — Ëнбок развернул книгу к учителю Хвану и показал стихотворение, — вот эти три иероглифа совсем непонятны.       Он поднял голову и посмотрел на умолкшего учителя. Выдержал долгий взгляд, постепенно наполняющийся смехом. Ëнбок впервые видел, как в чьих-то зрачках поднимается, словно уровень воды, смеющийся свет.       И, наконец, сказал:       — Ну да, это был всего лишь предлог, — опустил глаза только потому, что уж слишком хотелось смеяться. — Так Вы объясните мне эти иероглифы?       Кожа мальчика была похожа на фарфор: сквозь неё просвечивало горячее солнце. Опущенные ресницы мотыльково вздрагивали, от них появлялись тени, которые хотелось смести, как пыль.       Хëнджин не удивился бы, если бы оказалось, что у мальчика при рождении нашли яшму во рту**. Он весь лучился яшмовым светом.       Ëнбок напрягся, но почему-то не противился — и дал себя рассмотреть. Это было… Нормально. Словно чужой взгляд стал рукой и мягко касался его лица. Он подобрал слово, которое, возможно, могло бы описать этот взгляд, и закусил губу.       — Да, иероглифы… — Хëнджин зачесал волосы назад, перевязал резинку на хвосте и придвинулся ближе.       — Вот этот — это название гор. Пэнлай, знаешь? Там живут бессмертые.       — Небожители?       — Да. А этот иероглиф — вид трав… Нет, подожди, скорее это значит — особо пахнущие травы, благоухающие травы». Это — прилагательное, видимо, относящееся к следующему иероглифу «человек»: превосходный человек, красавец. Что-то вроде уважительного именования, — Хëнджин заметил краем глаза, как Ëнбок кивнул. — А это — очень многозначный иероглиф. Но, исходя из контекста, я бы перевёл его как «держаться за руки».       Хëнджин посмотрел исподлобья на мальчика, слегка покусывающего верхнюю губу.       — Тогда получится так, — Ëнбок повёл пальцем по строчкам, — с господином Хваном под моросящим дождём гуляем у подножия Пэнлая… По травам душистым… Ходить? Наступать?       — Думаю, по травам душистым ступаем.       — Да, по травам душистым ступаем — надоела пыль. Пока искали цветы, платья намокли. Закат… Закатное солнце… Держусь за руки… с прекрасным человеком, — Ëнбок дочитал и умолк. В горле пересохло, запершило. — Довольно… Странно. Такая дружба, — он прочистил горло и посмотрел в окно. — Но… Мне понравилось.       К концу чтения уголок страницы под пальцами совсем истрепался, и в книге словно остался укус.       Ëнбок посмотрел на бежевую рубашку учителя Хвана, которая купалась в предзакатном солнце. Они продолжали читать стихи, пока не стемнело и в кабинет не зашёл охранник. ***       Ëнбок унес это стихотворение с собой. Сперва ему казалось, что это оно, надоедливое и неотвязное, таскается за ним. Но затем он смирился и сам стал таскать его всюду, всюду слышать запах трав и падающие с соединенных широких рукавов капли росы. Весь мир сжался до четырёх строк и эти четыре строки разворачивались в весь мир. Их хватало, чтобы существовать не бездумно. Их, кажется, хватало. Учитель Хван перестал его замечать. Перестал одергивать на уроках, на которые Ëнбок теперь исправно ходил, и как будто носился с какой-то своей мыслью в голове. Так прошло черт знает сколько времени. ***       — Мы с Вами уже месяц не занимались, — Ëнбок сел рядом с учителем на скамейку под остановкой, вытянул ноги — носки кроссовок стали покрываться каплями дождя. — Учитель Хван.       Хëнджин очнулся и вдруг увидел, как закрываются двери его автобуса, который ходит здесь раз в полчаса. Потом посмотрел на мальчика случайно и сразу же отвернулся. В стеклянные стенки автобусной остановки бил дождь.       — Да, кажется, уже месяц, — он принялся щёлкать застежками портмоне.       Хëнджин не хотел на него смотреть. И не знал, почему. Его голову пронизывал один сплошной солнечный луч, чуть более отчетливый, чем голубой образ, затемнённый чёрными тенями. А вокруг была такая серость — она могла всё зажевать своими щëлкающими зубами, всë: и солнечный образ этого мальчика, и перекатывающиеся, подобно волнам, складки его рубашки, и его улыбку, от которой Хëнджин тоже почему-то улыбался. Хотелось навсегда сохранить это под темнотой опущенных век. Казалось, что стоит открыть глаза — и всё это исчезнет. Так думал Хëнджин весь этот месяц; он даже не заметил, как прошло время.       Справа почувствовалось шевеление, кроссовки двинулись к нему, и чужие ноги остановились по обеим сторонам от его ног. Хëнджин поднял глаза. Мальчик стоял, заложив руки в карманы и слегка отклонившись назад. Был перед ним и смотрел прямо на него. Волосы тяжелели от дождя, одна капля смочила прядь, спустилась по носу к губам и упала с подбородка. Это было так просто.       Ëнбок стукнул носком подошву чужих туфель и ушëл. Отдалялся он, но было чувство, будто бы отдалялся от него тот, кто неподвижно сидел под крышей автобусной остановки. Ëнбок с детства недолюбливал задачи, в которых два автомобиля выходят совершать свои пути из одной точки в разные стороны.