U Untold

***       Хëнджин избегал общения с Ëнбоком, и сам не до конца понимал, почему. Мальчика было приятно видеть на уроках: он словно смотрел на картину, где был изображëн мягко очерченный профиль. Тёмные глаза лениво наблюдали за облаками и ветками, за солнцем и дождём, на по-детски пухлые щеки падали цвета нездешнего, не-школьного мира.       Они всё так же часто сталкивались в коридорах, и, когда учитель пролетал мимо мальчика, неизменно слышал запах чистой хлопковой рубашки вперемешку с чем-то свежим, как дождь.       Да, Хëнджин избегал его. И постепенно появлялась смутная догадка, почему. Общение с Ëнбоком напоминало ему о чëм-то, от чего становилось одновременно и больнее, и легче.       На самом деле, Хëнджин знал, о чем. Точнее — о ком. И весь месяц он делал всë, чтобы об этом не думать. Он так не привык быть честным с собой, что уже не знал, кому верить. Себе он доверять, очевидно, не мог. ***       Хëнджин открыл дверь и впустил сырой холод в тёплую квартиру. Она пахла Юной. Еë духами, немного старомодными, еë едой, привычками, еë чистоплотностью. Юна лежала на диване, раскинув ноги и руки и высунув язык.       — Хëнджин-а, я даже встать не могу. Представь, что я тебя встретила… — промямлив всё это, она снова карикатурно высунула язык и закрыла глаза. — Отвратительный день…       Это слово тоже было какое-то отвратительное. Хëнджин через силу улыбнулся, пока проходил мимо, и закрылся в кабинете.       Должно быть в нижнем ящике. Он дёрнул за круглую ручку и перевернул всё внутреннее барахло. Где-то здесь должен быть. Выпускные альбомы, дипломы, медали, аттестаты. Где-то здесь, как ни странно — вместе со всем этим успешным и добившимся. Он достал одеревенелый семейный альбом, бросил на пол, и оттуда мягко выскользнула тонкая книжечка. Здесь.       Это был самодельный альбом, на журнальной пестрой бумаге, с вклеенными туда фотографиями. Некоторые уже отваливались от того, что бумагу разъедал клей. Хëнджин открыл первую попавшуюся страницу. Не имело значения, какую открывать. Все фотографии были, в общем-то, одинаковыми, потому что сделаны за один день подростками, баловавшимися с новой мыльницей и щелкающими всë подряд. На снимке парень с длинными красными волосами, на нем косуха и узкие джинсы. Он приоткрыл рот, смотрит прямо в камеру, наклонившись вперёд и заложив руки в карманы. На фоне школьный летний фестиваль, какие-то плакаты, младшеклассники, переодетые в цыплят и медвежат. Хëнджин сел на пол и согнулся над фотографией. Он силился не закрыть альбом и при этом чувствовал что-то приятное, листая его. Красноволосым плохим парнем на фоне цыплят и медвежат был он. На фоне мотоциклов. С друзьями. Притворяясь пьяным. В караоке. Под руку с верзилой-охранником какого-то бара.       — Хëнджин, придурок… — он подтянул колени к груди и опустил на них голову. — Я так боюсь тебя.       На полу лежал красноволосый парень и улыбался.       — Как будто есть за что…       Юна крикнула:       — Хëнджин-а, ты чего там? Обиделся?       Хëнджин медленно поднялся, положил альбом на стол и вышел к поджидавшей его у двери Юне.       — Ну что ты?.. — она потянулась к нему, прижалась щекой к груди, сделала что-то ещё, много неприятного и скользкого. Хенджин чувствовал, как внутри него нежность и благодарность сдерживают нецензурную темноту.       Нежность мягко отстранила девушку, повела за руку к дивану.       — Юна, давай поговорим.       Она села, закинув на Хëнджина ноги, и в ту же секунду что-то увидела, отстранилась, сжалась.       Они долго молчали. Хëнджин не знал, что хотел сказать. Он чувствовал, что всё это ложь. Нет, не так. Что была какая-то правда, которой он не знал. А если не знал, то лгал ли он? Кажется, да. Но как об этом сказать?       — Я… Кажется, не в порядке.       — Почему? Что-то случилось в школе?       — Нет, я же говорю, что я не в порядке, — это прозвучало так резко, что Хëнджин сам испугался, сдавил рот рукой, потом медленно провёл ей по лицу и закинул голову назад, сжимая волосы.       — Тогда объясни, что не в порядке, у тебя, — Юна отзеркалила эту резкость — защищалась, потому что почувствовала себя несправедливо уязвленной.       — Я… не знаю, — он снова сдался.       — Хëнджин-а, тебе просто нужно отдохнуть…       — Дело не в этом, — он закрыл лицо руками. Хотелось спрятаться, как в детстве. Куда-нибудь.       — А в чем?       — Я не знаю… не знаю я, Юна.       — Ты мне изменил? — Хëнджин вздрогнул и оторвал взгляд от своих коленей.       — А мог? — на лицо полезла улыбка.       — Чего — мог? А хотел?       — Я мог хотеть тебе изменить? Есть какие-то причины?       — Не знаю, у мужчин они как-то сами находятся.       Это обобщение было кстати, оно снимало печать интимности с разговора. Они будто бы говорили о ком-то другом.       Хенджин встал, подошёл к холодильнику и достал оттуда коньяк. Выбрал гранёный квадратный бокал, самый красивый, тот, что больше всего нравился Юне. Он знал, что Юна смотрит на него, что глаза у неё сухие и взгляд с вопросом. Коньяк ударился о стенки бокала, как волны о берег. Хëнджин повернулся к Юне, облокотился о стол и сделал глоток.       — Хëнджин, я не понимаю, что с тобой происходит.       Ей бы не следовало сейчас говорить. Хëнджин ничего не мог придумать — ему нечего было сказать, никакой правды и никакой лжи. Но Юна говорила — и от её слов было удобно отталкиваться со всей злостью.       — И что со мной месяц происходило — ты тоже не понимала, но как-то не интересовалась, — он сделал ещё глоток.       Юна со всей своей мудростью должна была понять, что это всего лишь уловка, повод для обвинения и что её не в чем было винить. Но она была до слепоты поражена переменой, произошедшей с Хëнджином.       — Хëнджин, ну правда, что случилось? Мне… казалось, что у тебя завал на работе, поэтому ты такой — отстранëнный? Но сейчас ты совсем… ты как другой человек.       Хëнджину тоже казалось, что он другой. Как будто у него снова красные волосы и улыбающееся лицо.       — И такой человек тебе не нравится? — ещё глоток, облизывая губы.       — Да нет, просто… Непривычно, — она покосилась на него.       Хëнджин больше не мог терпеть. Он вообще, как вспомнилось, был не из тех, кто терпит.       — Я поживу один.       Юна молчала.       — А чего так? — с выдавленной из себя и ненужной гордостью, очень выгодной сейчас Хëнджину.       — Не знаю, — он, глядя куда-то в сторону, поставил стакан рядом с собой. Поставил на самый край стола, так что бокал качнулся и упал. Хëнджин чувствовал, как он начинает падать, и мог успеть схватить.       Он убрал осколки, вытер пол, бросил в рюкзак домашние штаны и майку и вышел из квартиры. ***       Хëнджин загнулся от стыда. Он начал винить себя уже на следующее утро, начал скучать по квартире, комфорту, Юне. Всё, что у него было, — майка, шорты, кошелек, по счастью оказавшийся в куртке, и та одежда, в которой он ушел. Даже меньше, чем тогда, когда ученик Хван Хëнджин сбегал от родителей на несколько дней к школьным друзьям. Он еще и не взял с собой рабочие материалы, ни одного учебника. Одалживать у коллег было стыдно — как потом объяснять, куда подевалось все его учительское достоинство?       Сейчас Хëнджин сидел за рабочим столом и заново переписывал учебный план — себе в наказание, от руки, все двадцать страниц. Прядь волос, вынырнувшая из тисков резинки, заслонила свет. Каштановая, она показалась красной под закатным лучом. Хëнджин закрыл лицо руками, надавил ладонями на глазные яблоки.       Открылась дверь, староста принёс классный журнал. Хëнджину было стыдно поднимать глаза, которые прожег красный луч. Он продолжил что-то механически писать, зная, что эту страницу теперь придётся переделывать.       — Простите, учитель Хван.       Хëнджин поднял глаза.       — Что?..       Почему сейчас. Сейчас, когда он так нужен. Почему он нужен.       — Говорю, — Ëнбок сел за соседний стул и почти лёг на стол, подперев голову рукой, — простите, что отвлекаю.       — Ты теперь староста?       — Нет, но я додумался отобрать у Сын Хёна журнал. — Хëнджин продолжил усердно писать, закрывая прядями бегающий взгляд и пытаясь настроить резкость на расплывающихся буквах. — Вам ещё много осталось?       — В смысле?       — В смысле, так как я теперь исполняю обязанности старосты, мне нужно кое-что принести с крыши. Хëнджин остановился. Пришлось сжать ручку, — он сжал так сильно, что стержень, придавленный к бумаге, вытолкнул колпачок сзади, и серебряный кончик с чернилами скрылся в ручке, — чтобы не улыбнуться.       — Ли Ëнбок, где ты взял ключи от крыши?       — Так и знал, что Вы даже вид не сделаете, что поверили мне. Я расскажу, когда поднимемся. ***       Крыша была большая, по ней гулял лёгкий ветер, трепал пленку, которой были укрыты какие-то старые столы и стулья.       — И зачем мы на самом деле сюда пришли?       — Утешаться, — сказал Ëнбок, закрывая за ними дверь. — У меня плохое настроение.       Посреди крыши стоял диван. Ëнбок сел на один край, снял кроссовки и подтянул колени к себе, Хëнджин опустился на другой край и откинул голову, смотря в небо.       — Ну, рассказывайте.       Хëнджин поднял брови.       — А что? Я люблю слушать о чужих проблемах, когда мне плохо, — Ëнбок порылся в кармане и достал чупа-чупс. — Что у Вас случилось? Вы сегодня весь день ходите, как привидение, раньше хоть смотрели на меня, хотя и шарахались по углам, а сегодня даже не замечали, — зашуршала разноцветная обертка, что-то дрогнуло, как память о юности. Дунул ветер, и Хëнджин сглотнул виноградный запах, который воздух принёс с заблестевших карамелью губ мальчика.       Хëнджин вспомнил о вопросе и склонился, положил локти на колени, сжал руки в замок. Ему самому показалось, что он сделал печальный вид нарочно, а сам чувствовал что-то другое. Он был в недоумении. Он знал, что нужно сказать и из-за чего он расстроен. Но вдруг засомневался, точно ли это вызывало боль. Разве? Он так задумался, что спустя несколько минут не мог объяснить сам себе, что конкретно произошло и в чем же проблема.       — Учитель Хван?       Ëнбок наклонился к нему и помахал рукой.       Хëнджин очнулся. Подумав ещё немного, он сказал:       — А, да я… С девушкой расстался.       И случайно усмехнулся.       Краем глаза взглянув на мальчика, он увидел, как тот уже что-то быстро листает в своём телефоне, перекатывая карамельную сферу языком от одной щеки к другой. Хëнджин подумал, что вселенная такая же тёмная и влажная.       — И… почему? — не вынимая конфету, не поднимая глаз, так по-детски.       Хенджина снова застали врасплох.       — Я… не знаю, Ëнбок-а… Всё нормально.       Он сказал это и почувствовал, что сказал правду. Хотя, странно, не произнеси он этих серых, обычно ничего не значащих слов, то и не понял бы, что на самом деле чувствует — чувствует себя нормально. Даже стыдно.       — Так вы уже не расстраиваетесь? — Ëнбок усмехнулся, положил телефон в карман. Склонив голову на плечо, он начал искать по Хëнджину взглядом, как будто крючком пытался зацепить его внимание и привлечь к себе.       — Да как-то… Нет.       Хëнджин, наконец, перестал сопротивляться разговору, снял туфли и тоже залез с ногами на диван. Теперь они сидели лицом к лицу. Закат блестел на старой диванной коже.       — Вот мне интересно, Вы говорили, что были таким же, как я…       — Ëнбок, тогда…       — Да всё нормально. Я действительно оторва. Но Вы-то как могли таким быть? — Хëнджина кольнуло сожаление о своих словах. — Напиздели, да?       Но это чувство быстро прошло. И сменилось таким удивлением, что Хенджин опять глупо хохотнул — так же, как когда впервые услышал голос своего спящего мальчика. Как говорится, идите нахер.       — Ëнбок-а… — протянул Хенджин, закрывая улыбку ладонью, — я обычно не пизжу.       Ëнбок вытянул ноги, уместив их между ногами Хëнджина, переложил голову с плеча на спинку дивана и выразил такую готовность слушать, что Хëнджин начал рассказывать вот так — без предисловий.       — Я с детства был очень активным ребёнком, а мои родители, наоборот, очень рассудительные, вдумчивые, плюс я у них поздний. Мне казалось… будто бы жизнь вокруг меня проходила в замедленной съемке.       — Slow life, — Енбок что-то прочертил блестящей карамелью в воздухе, — да?       — Ну вроде того, только не на рисовых полях и… без счастья, наверное, — засмеялся Хëнджин. — Родителям моя активность, естественно, не нравилась, они пытались как-то уморить меня занятиями, но я сбегал с каждого нового кружка, потому что было скучно. Не любил рисовать по правилам, танцевать по правилам, петь по правилам. Ну и в какой-то момент я совсем разошёлся. Нашёл в хорошей школе — а это была одна из лучших школ в Сеуле, — неожиданно для самого себя Хëнджин снова рассмеялся, впервые думая о себе так близко, так… понимающе? — самую плохую компанию, ну дальше примерно понятно, что вытворял — и каждый день ругался с родителями. Мне просто всё хотелось делать им наперекор.       — Слушайте, Вы хорошо держите интригу. Что должно было произойти такого, чтобы Вы превратились в… Ну, чтобы стали таким, как сейчас?       — Да, в общем-то, ничего. Ничего не произошло. Я просто в какой-то день почувствовал, что это дно и дальше некуда. И я уже не мог видеть, как расстраиваются родители. Особенно мама. И всё, — Хëнджин занялся ковырянием старых диванных ран, доставанием желтого синтепона. Было ли ей больно, этой коже, мокнущей под дождём и иссыхающей под солнцем каждый день? — Перекрыл все каналы для развлечения, даже попросил перевести меня в другую школу. Сам. И последние два класса просто безостановочно учился, загрузил себя репетиторами. Ну и поступил… куда нужно. И родители были счастливы.       — А Вы… сознательный.       Хëнджин будто не услышал.       — Знаешь, я словно… забыл о том, каким был до старшей школы. Сколько прошло? Лет семь? Я вообще об этом не вспоминал.       Как будто кто-то поставил запрет на него самого.       — Вам неприятно?       Хëнджин усмехнулся.       — А что хорошего в нём… во мне… в том мне, чтобы его было приятно вспоминать?       — Но это ведь Вы, — Ëнбок просто пожал плечами. — Не знаю, мне кажется, не было ничего плохого в Вашем бунтарстве. Да и не могли Вы делать что-то ну очень плохое.       — Ты понимаешь, потому что сам… такой, — вырвалось.       — Ну да, и что, Вы меня вычеркните, возненавидите? — Ëнбок не стал ждать, пока Хëнджин ответит, как будто знал ответ, и быстро пролистал что-то в телефоне. — Кстати, Вы видели тикток, как дочь богатых родителей моет волосы?       Хëнджин, еле сдерживая неловкую улыбку, ответил Ëнбоку вопросительным взглядом на его вопросительный взгляд.       — В смысле не видели? Это дико смешно.       Мальчик быстро сполз на шершавый бетон и сел у дивана со стороны Хëнджина. Откинув голову на сиденье, он посмотрел на учителя снизу вверх. И так, пока Хëнджин, прищурившись, смотрел в телефон, Ëнбок вверх тормашками наблюдал за его реакцией. Чëрные рассыпавшиеся по дивану волосы касались бедра Хëнджина — он чувствовал их копошение на ветру даже через ткань брюк. Или кожей представлял себе, как они могли бы касаться его. Тикток был совсем не смешной, и Хëнджина это так удивило, что он засмеялся, закрывая глаза рукой. Откинул голову, потом по инерции наклонился вперед, почти столкнувшись с Ëнбоком лбами. Он вспомнил, что всегда так смеялся — почти беззвучно, но размашисто. Ëнбок листал тикток за тиктоком, и все были гомерически несмешные.       — Вы думаете, что я только с учителями цапаюсь и тиктоки смотрю, — Ëнбок вновь посмотрел на учителя — своими мешочками, своими заворачивающимися в улыбке уголками губ. Его кадык дрогнул под натянувшейся кожей.       — Нет, я так не думаю, — Хëнджин убрал кончиком мизинца прядь со лба мальчика. Сейчас чужое лицо беззащитно светилось перед ним, как будто он нашёл под сохраняющими всё греческими песками голову Антиноя и игрался с ней, боясь дотронуться до мраморных кудрей — и трогая нарочно своему священному трепету. На лицо упал ярко-красный луч, будто чья-то случайная битва обагрила человеческой кровью мраморную статую.       — А у меня, между прочим, сто пятьдесят репетиторов, — Ëнбок продолжил листать тиктоки, — поэтому я в школу и не хожу особо. Только на Ваши занятия. Предки считают, что школьное образование находится на отвратительном уровне, поэтому и отдали меня в эту глухомань…чтобы просто аттестат выдали — и без лишних вопросов отпустили. Ну а тут моя посещаемость никому не сдалась, — Ëнбок вновь взял в рот чупа-чупс, — кроме Вас. Так что, не волнуйтесь, настоящее образование я получаю, но дома.       — Ты оправдываешься передо мной?       — Ага, конечно.       Наверное, если бы опустить сейчас ладонь на шею мальчика между первым позвонком и береговой линией коротко выбритых волос на затылке, шея была бы горячей. От красного заката, который сжигал его белую кожу.       — А Вы сейчас не рисуете?       — А ты можешь представить своего заучку-учителя рисующим?       — Я никогда не называл Вас заучкой.       — И никогда не думал?       — Нет, наоборот. Вы — другой… Живой, — темнело, на огненное солнце надвигались чёрные забрала, — только очень себя не любите, почему-то. И хотите быть для всех хорошим.       Один из красных лучей скользнул между туч и выбрал последним пристанищем белый воротник школьной рубашки. Ëнбок обернулся, как будто подумал, что его коснулись. Хëнджин замер. В него будто влили что-то горячее, как в тонкостенный чувствительный сосуд. Он не мог перестать улыбаться.       Рядом завибрировал телефон.       — Да, Юна-я, — Ëнбок вновь повернулся к нему затылком, кожа щеки, как простынь, натянулась над карамельной сферой. Внутри у Хëнджина было радостно до разрыва сердца, до странных звуков из груди по горлу. — Да, я хотел сказать… Прости.       Конечно, Хëнджин был так счастлив, потому что позвонила Юна.