U Untold

      Хёнджин вернулся домой. Всю эту ситуацию они с Юной так и не обсудили — у обоих как-то не было времени.       Каждый день, заворачивая за школьные ворота, Хëнджин думал, что всё-таки надо поговорить. Хотя сказать ему было нечего.        — Учитель Хван!       Хёнджину показалось, что голос Ëнбока за спиной прозвучал достаточно далеко, но стоило обернуться, как мальчик оказался прямо перед ним. Ëнбок затормозил, подпрыгнув на месте, и Хёнджин мягко поправил спавший с его плеча рюкзак.       Он не знал, что сказать. Он вообще не знал, что за отношения у них теперь были… с этим учеником. Хëнджин рассказал ему то, о чём сам, кажется, не вспоминал последние семь лет, но что должно было быть дальше? Как теперь себя вести? Можно ли было так себя вести?       Хëнджин неосознанно оглянулся на проходящих мимо ребят; Ëнбок это заметил, и почему-то ему это не понравилось. То, как виновато выглядел учитель. Уловив траекторию его тяжëлого взгляда, он перехватил его своим, улыбнулся, большие глаза смешливо расширились, и Хëнджин не заметил, как уже не мог смотреть ни на что другое. Когда Ëнбок понял, что чужие зрачки полностью в его власти, он слегка подтолкнул учителя в плечо. И они молча пошли дальше.       — Учитель Хван, неужели Вы тоже в книжный?       Хёнджин не знал, что здесь рядом есть книжный магазин.       — Я? Да, — он плотнее запахнул плащ, полы развевались, и под них проникала предвечерняя сырость. — Застегнись.       Ëнбок слегка отстал, потому что действительно послушался и замедлил шаг, чтобы застегнуть большой дутый пуховик. Справившись, он уже хотел догнать учителя Хвана, но поднял на него глаза и остановился.       Учитель стоял, ища что-то в портфеле. Но мальчик почувствовал, что он просто ждёт, пока Ëнбок догонит. Над его высокой фигурой раскинулись ветви огромного клëна, почти облетевшего. Широкий плащ расплывался светлым пятном в отражении на мокром асфальте. Там, внизу, от учителя совсем ничего не оставалось, кроме размытых цветов. И Ëнбоку вдруг подумалось, что он всегда будет смотреть только на это едва различимое отражение, что он не осмелится поднять взгляд.       Это было совсем на него не похоже.       В конце концов, учитель здесь, прямо перед ним. Слегка сутулый наклон плеч, каштановые волосы в пучке, вьющиеся на концах от влажности.       Ëнбок побежал к нему.       — Мне тоже нужно в книжный, за тестами. А Вам что? — на выдохе из красных губ выпорхнул клубочек пара.       — А, мне… Ручки. Красные. Три, — Хëнджин посмотрел себе под ноги, чтобы спрятать улыбку. Пряди закрыли его от Ëнбока. Надо же, а он и не заметил, как распустил волосы.       — Тогда давайте вместе, — ещë один клубочек пара, поменьше. — И погода хорошая.       Небо было пасмурным. С вечера, когда они сидели на крыше, прошла уже неделя, с каждым днём холодало, ветер растерял всё тепло и дул тонкими ледяными потоками.       — Да, и дождя нет, — Хëнджин вдохнул запах преющих под деревьями листьев.       В конце концов, всë, что говорил Ëнбок, становилось правдой. Так что Хëнджин поймал себя на мысли, что он ещё ни разу мальчику не соврал.       Ëнбок остановился у маленького, больше похожего на сарай, магазинчика. В толстом окне с деревянной рамой виднелся круглый след горевшей внутри лампы. Там точно должно было быть тепло. Когда они зашли, их не встретил никто, кроме нескольких стеллажей с книгами. Нос зачесался от пыли, которая поднялась от пришедшего с ними ветра.       — А здесь… Кто-то работает?       — Да, какой-то дедуля, но я видел его от силы раза два. Видимо, работает на чистом энтузиазме.       — Ты говорил, что не любишь читать, но, похоже, часто здесь бываешь.       — Так я правда не люблю читать.       И Ëнбок двинулся вглубь стеллажей, к тому, на котором Хëнджин заметил множество пëстрых обложек.       — Комиксы?       — Ага, здесь куча манги. Вы не любите такое?       Хëнджин искренне задумался. Он не помнил, когда в последний раз что-то подобное читал. Ещё в школе? Он взял с полки то, что было смутно знакомым. Ëнбок, глянув через плечо учителя, посмотрел на обложку.       — Ну, если бы мой отец читал мангу, он бы читал что-то такое.       — Эй, это, вообще-то классика, — Хëнджин начал потихоньку вспоминать. А ведь когда-то он очень любил эти нарисованные истории. Его всегда интересовал не столько сюжет, сколько то, какие цвета, фактуры и формы использовали разные авторы.       — Да я шучу, мне тоже такое нравится. Особенно когда нарисовано вручную.       Хëнджин смутился. Он вдруг вспомнил, как сам делал что-то такое. Перед глазами всплыли образы дешëвых акварельных красок на испачканном столе. Это воспоминание было таким же пыльным, как обложки перед ним.       Теперь, когда он стал всматриваться, многие названия оказались знакомыми. Он поставил мангу обратно, слегка задержавшись на ней взглядом, и поправил воротник плаща.       — Ну что, пойдём?       — А я хотел почитать, — сказал Ëнбок. Он вдруг подпрыгнул, чтобы достать книжку с верхней полки; рисовка выглядела более современной. Затем он прошёл в самый конец стеллажей и рухнул на серый пуфик, из которого, от неожиданности, выпорхнула пыль.       Учитель не двигался. Ему почему-то вновь захотелось оглянуться по сторонам. Сюда ведь могли прийти другие ученики.       — Это правда здорово нарисовано, — сказал Ëнбок. — Вы тоже так можете? И поднял на него глаза.       Даже в полутьме магазина, в тени стеллажей, в завесе собственных прядей, упавших на лицо, Хëнджин не мог скрыться от этого взгляда.       — Учитель Хван, Вы как будто совершаете преступление.       Хëнджин вздрогнул. Он знал, что если вновь посмотрит на лицо напротив, на нём точно будет улыбка, но в голосе улыбки не было.       — Тут так уютно. Сколько я здесь бывал — ни разу не видел никого из нашей школы, — сказал Ëнбок будто невзначай и перевернул страницу.       Он каким-то образом угадывал то, о чём думал Хëнджин. Даже больше — то, о чём он старался не думать, то, в чëм сам себе не признавался.       А ведь было так глупо — переживать о том, что кто-то увидит его здесь. Действительно, он ведь не совершал ничего противозаконного.       Помедлив, Хëнджин все же подошёл к Ëнбоку. При каждом шаге он слышал мягкий скрип половиц, который бывает таким приятным только в старых домах, где пол выложен хорошим деревом.       В этом магазине, кажется, все предметы автоматически становились старыми и начинали принадлежать прошлому; они никуда не спешили, отдыхая в полутьме от конечности времени. Здесь времени не чувствовалось вовсе.       Соседний пуфик выдал такую же порцию пыли, и Ëнбок улыбчиво поморщился.       — Действительно, красиво. Это компьютерная графика? — Хëнджин потянулся к книге, взял еë в руки и стал листать страницы.       — Думаю, да, но сделано под акварель… Хей, хей, хей! Вы куда? Потом же будет неинтересно читать! — Ëнбок отобрал манхву. — Это второй том, но есть краткое описание того, что уже было, так что Вы быстро вольëтесь, — заметив, как учитель на мгновение поджал губы, мальчик придвинулся ближе и похлопал книгой по коленям. — Всего полчасика.       Хëнджин медленно кивнул.       Так они стали заходить в этот магазин по пятницам. Туда никогда никто не заглядывал, света было так мало — особенно в дождливые дни — что приходилось включать фонарики на телефонах, пока однажды они, прийдя туда, не увидели незнакомый торшер, который, видимо, поставил для них владелец магазина.       Хëнджин чувствовал, что в этом месте происходит что-то особенное, хотя он не делал ничего такого. Даже больше — он впервые за много лет совершенно ничего не делал.       А по вторникам они читали стихи в классе, наблюдая через большие окна, как укорачивается день. Однажды Ëнбок остался помогать учителю с ведомостями, это было в среду, — так они стали иногда проводить вместе среды. После того, как заканчивались бумажные дела, Ëнбок показывал как будто случайно найденные им инстаграмные рисунки и спрашивал, может ли учитель Хван так же — и Хëнджин рисовал мягким карандашом на уже не нужных школьных бумажках. То, что он снова стал рисовать, не казалось ему странным, хотя он не делал этого со времён школы.       …Они сидели в пустой учительской, Хëнджин снова пытался разобраться с бесконечными бумажками, а мальчик решал математику где-то под боком. И вдруг Хëнджин заметил, что Ëнбок как-то по-особенному затих, ритм дыхания изменился, казалось, он изо всех сил на чём-то сосредоточился. Так и было: на обратной стороне теста он линейкой нарисовал куб и пытался сделать тени с мягким градиентом, как показывала какая-то девушка на беззвучном видео. Заметив, что за его действиями наблюдают, Ëнбок бросил карандаш и скрестил руки на груди.       — Это сложнее, чем я думал. Не понимаю, где здесь должен быть этот переход из тёмного в светлое.       Хëнджин взял карандаш, крутанув его между указательным и средним пальцами. Это движение вышло само по себе, и стало странно от того, что тело помнит всë это лучше, чем он сам. Как будто оно, в отличие от него, никогда и не забывало.       Хëнджин сделал тень на одной стороне куба. Вышло немного коряво, но Ëнбок с таким интересом за ним следил, подоткнув ладони под колени и ëрзая на стуле, что волнение незаметно ушло, и Хëнджин нарисовал ещё один куб, показывая уже медленнее, как должна идти тень.       Дверь щëлкнула, в учительскую зашла миссис Чхве.       Хëнджин случайно прикрыл рисунки ладонью.       — О, учитель Хван, Вы тоже всё ещё в школе, — сказала она, ковыляя к своему столу.       — Здравствуйте, миссис Чхве.       — Здравствуй, Ëнбок, — она достала зеркало и стала приглаживать выбившиеся из высокой причёски седые пряди, — что-то я часто стала видеть тебя в школе, — еë взгляд резко обратился на Хëнджина, — это всё благодаря Вам, учитель Хван?       Хëнджин не успел ничего ответить, потому что она продолжила:       — Хорошо, что Вы взялись за него. Очень хорошо. И он Вам, я вижу, помогает. Удивительно, никогда бы не подумала, — она причмокнула губами и закрыла зеркало. — Учитель Со и учитель Хан до сих пор не могут понять, как это у Вас получается.       Хëнджин убрал руку с рисунка. На боковой стороне ладони остался грифельный след.       Так он снова начал рисовать.       И теперь, если Ëнбок показывал ему скетчи других авторов, спрашивая, может ли он повторить, он пробовал. И у него получалось, а когда руки всë вспомнили, стало получаться даже лучше, чем на оригиналах.       Ëнбок не мог оторвать от этих зарисовок взгляд. Ему казалось, что, какой бы рисунок он учителю ни дал, у него всегда выходило по-другому, по-свободному, хаотично и гармонично одновременно.       Сам он без пререканий занимался с репетиторами, ходил к учителю Хвану на литературу и как-то совсем забыл, почему раньше он так упорствовал, ругался с родителями и шатался невесть где. Ему будто бы всегда нравилось заниматься. Всё получалось так легко.       Однажды Хëнджин забыл дома книгу, которую хотел отдать Ëнбоку, и позвал его к себе — так они стали проводить пятницы в доме учителя. Каждый делал свою работу, потом Ëнбок показывал ему тиктоки, иногда они вместе повторяли движения, если Хëнджин не слишком увлекался новым рисунком.       Всё это казалось таким естественным, как будто по-другому жизнь идти просто не могла. Хотя двадцатитрëхлетний опыт Хëнджина доказывал обратное. ***       Так прошёл ноябрь, за ним — декабрь и первые пробники, которые Ëнбок отлично сдал.       В день сдачи последнего пробника всему классу устроили поездку в один из сеульских театров. Хëнджин не удивился, когда его назначили сопровождающим вместо классной руководительницы, еле передвигавшейся по школе, и вручили кипу бумаг, которую он должен был заполнить, чтобы на протяжении шести часов нести ответственность за 35 старшеклассников.       Автобус выехал со школьного двора и стал спускаться по дороге слегка вниз. Они ехали по подножию гор. В салоне было темно и, как ни странно для школьной поездки, тихо: приятное покачивание усыпляло старшеклассников, мартовская прохлада, распространявшаяся из открытого окна, расслабляла тело, и лëгкие дышали шире.       Ëнбок тоже дремал, положив голову на стекло, но иногда вздрагивал и просыпался, сонно смотрел на синюю дорогу, не мигая. Хотелось укрыть его глаза ладонью, чтобы блики его не тревожили. Шумно проехал грузовик и осветил салон большими фарами.       Хëнджин повернулся, чтобы посмотреть, не разбудило ли это опять Ëнбока, и в мелькнувшем свете увидел, что кожа на ключицах мальчика — он как всегда не застегнул до конца воротник рубашки — покрылась мурашками.       Пальцы потянулись к замку его куртки, собачка неслышно поползла вверх. Она шла плавно, пока не зажевала ткань где-то у шеи.       Хëнджин выдохнул, успокаиваясь, чтобы задержать дыхание и сосредоточить всё своё внимание на пальцах. Пришлось сесть ближе, чтобы лучше видеть молнию, по которой собачка не хотела двигаться. Аккуратно дёрнул один раз, второй. Наконец, он нащупал зажатую ткань и попытался вытащить еë, подцепив ногтями.       Хëнджин не сразу понял, что он больше не слышит чужое размеренное дыхание где-то над ухом. Но, заметив это, быстро поднял глаза. В полутьме, разбавленной жëлтым светом, лепестки пухлых, слегка сухих губ. Крылышки ноздрей. В чëрной глади под ветвями ресниц что-то блеснуло.       Они въехали в тоннель. Вдруг лицо мальчика, оказавшееся так близко, загорелось ярко-красным светом, ударившим из окна. На мгновение. И вновь скрылось в темноте.       Хëнджин отстранился, хлопнул его по куртке на груди и сказал застегнуться.       Прикусил губу, кожица содралась — он задумался, зачем в крови железо. Да, ему действительно было интересно, зачем в крови железо. И совсем не интересно, почему дышать стало вдруг так тяжело. А когда всë-таки стало интересно — точнее, когда он просто не смог перестать об этом думать — он решил, что это из-за неестественности такой близости — для двух мужчин. Он беспокоился за Ëнбока, которому это могло быть так же неприятно, как и ему.       Но Ëнбок отвернулся к окну, упëрся лбом в стекло и, кажется, опять спал. Из-за капюшона и завитков густых волос виднелись только круглый кончик носа и верхняя губа, которая немного по-детски выпячивалась над нижней.       Хотелось, чтобы с этого лица исчезли тени, хаотично набрасывающиеся, как длинные чёрные пальцы, на кожу. Хëнджин опустил взгляд на свои руки, сжатые в замок на коленях. И почувствовал, как собственное лицо искривилось. Он не мог избавиться от отвращения. Шея и щëки горели.       В театре они молча, не сговариваясь, сели на разные ряды, и Хëнджин смог спокойно посмотреть театральную версию «Бесов». Это был один из немногих русских романов, которые он читал.       — Как Вам? — спросил Ëнбок уже в автобусе, отдëргивая шторку на окне.       — Хорошая постановка. Наверное, это даже правильно, что они не заостряли внимание на политическом контексте и больше показали отношения между персонажами. Хотя от… Достоевского, — было сложно выговорить эту фамилию, — конечно, тут мало что осталось. А ты что думаешь? Ëнбок спустился чуть ниже в кресле и до самого носа спрятался в вороте большой куртки.       — Мне… было жалко Ставрогина. Хëнджин не успел ничего сказать. Девочки, сидевшие за ними, видимо, случайно услышали разговор.       — Жалко?       Одна из них — кажется, это была Со Ра — встала, держась за спинку кресла, которое занимал Ëнбок, и посмотрела на него сверху вниз.       — Он же козёл. Полный. На одной девушке женился, а потом позволил еë убить, на другой обещал жениться, хотя уже был женат, а третью пригласил… Куда там? В Париж? И повесился. Да ещё и с этой девочкой… Учитель Хван, — она резко повернулась к нему, — я правильно поняла, это ведь уголовщина была?       Хëнджин опешил. Всё, что говорила Со Ра, было правдой, но она высказала это так безапелляционно и прямо, что очень хотелось возразить. Потому что Хëнджину тоже — отчего-то — образ Ставрогина не казался таким однобоким.       Ëнбок ничего не ответил. Когда девочки успокоились и занялись своими разговорами, он продолжил, только теперь чуть тише:       — Не знаю, почему мне его жаль. Его… как будто не существовало. Мм… Сложно объяснить. То есть люди на него просто навешивали маски — одну за другой. Этот его друг всё время говорил, что Ставрогин спаситель, что он всю страну спасёт, та… сумасшедшая называла его князем, для остальных он был принцем Гарри. И девушки видели в нём, мне кажется, только внешность. В общем, даже не понятно, сам-то он какой был.       Хëнджин кивнул. Когда он внимательно слушал, то сам не замечал, как смотрит на Ëнбока, не отрываясь. Но мальчик это видел - и отводил взгляд.       — Я понимаю, о чëм ты. Но не понимаю, почему ты говоришь именно о жалости. Правда жалко?       — А разве он виноват, что все ждали от него чего-то и что он никогда не оправдывал их ожиданий? — мальчик хмыкнул, засунул руки глубже в карманы. — Его же все боготворили, и мужчины, и женщины, но на самом деле им было всё равно, если он сломается… если не выдержит. Да хоть труп будет под маской — главное, чтобы эту маску носил, потому что ему идёт. Я думаю, им просто нужно было… чтобы он исполнял роль.       Хëнджин снова кивнул. Ëнбок проследил, как учитель нахмурился, с серьёзным лицом задумавшись над его словами. Ëнбоку почему-то это так понравилось, что он едва успел спрятать в воротник куртки улыбку.       Хëнджин, конечно, не со всем был согласен, но его больше удивило то, что мальчик увидел Ставрогина таким и что он пожалел героя именно за это. А ещё Ëнбок редко бывал настолько серьёзным. ***       Март подходил к концу, зацветали белым ранние сливы.       Хëнджин не стал засиживаться в школе допоздна, потому что Юна просила быть дома пораньше, чтобы помочь ей приготовить всё к завтрашнему дню. Доставку еды она заказывать не хотела — перед родителями стыдно.       Но за воротами его ждал Ëнбок.       — Опять прогуливаешь? — улыбнулся Хëнджин. — Подожди-ка, как ты узнал, что я сегодня выйду раньше? Или ты не меня ждал?       Ëнбок молча пожал плечами и пошёл в сторону остановки.       — Мне нужно сходить купить кое-что, и… я хотел, чтобы Вы пошли со мной.       — Пойдëм.       Хëнджин не задумался ни на секунду. В этот момент он как-то вдруг забыл, о чем его просила Юна.       Они шли по узкой улице, мягко поднимающейся вверх. Солнце всё ещё было слабым, ранним, как будто неуверенным в том, что весна окончательно вступила в свои права. И Хëнджин тоже не был уверен, долго ли это продлится, поэтому хотелось вдохнуть как можно больше солнца и изменённого, другого, не-зимнего ветра.       Ëнбок оставил его стоять у антикварной лавки — и как он всë время находил такие места — а сам исчез за стеклянной дверью, обклеенной какими-то старыми плакатами и обложками журналов.       Хëнджин поднял голову, зажмурился, чувствуя на коже слабое солнечное тепло, потянулся и глубоко вдохнул. Ему нравился этот город. Всё больше хотелось никогда отсюда не уезжать.       Прошло около десяти минут, когда колокольчик на двери вновь глухо звякнул. Хëнджин мельком обернулся на Ëнбока и уже хотел идти, но маленькая рука остановила его за локоть. В живот пихнули что-то тяжёлое. Хëнджин не задумываясь взял это что-то в руки, а только потом посмотрел, что ему дали.       — Это фотоаппарат. Плёночный, — Ëнбок двинулся вниз по улице. Он шёл медленно, заложив руки в карманы. Ветер наперегонки с солнцем касались его коричневой толстовки и растрёпанных волос.       Хëнджин слегка отстал, рассматривая фотоаппарат и вертя его в руках. Он видел такие только в старых фильмах.       — Ты хочешь начать фотографировать?       — Я хочу отдать его Вам.       Хëнджин остановился на секунду, а потом сорвался и быстрыми шагами догнал мальчика.       — Ли Ëнбок…       — Мне просто показалось, что это тоже что-то вроде живописи. По крайней мере, если снимать на хорошую плëнку. Так что, когда Вам будет лень рисовать, можете фотографировать.       Ëнбок не смотрел на него. Его, кажется, больше интересовало голубое небо и аллея вдоль тротуара.       Хëнджин понимал, что принимать подарок, купленный ребёнком на деньги родителей, очень не по-взрослому. Но намного неприятнее становилось, когда он представлял себе лицо Ëнбока, принимающего фотоаппарат обратно.       — Как ты узнал, что у меня завтра день рождения?       — Ин А сказала, — кинул Ëнбок. Он достал телефон из кармана и начал что-то активно листать. — Она всё про всех учителей знает.       Узкая мощëная улица, по которой они шли, заканчивалась и выходила прямо к холмам, расцвеченным розовыми цветами. Между густых кустов азалии ходили люди. Хëнджин и Ëнбок стали подниматься на самый верхний холм и дошли до узкой тропинки, уводящей от розово-изумрудных холмов в маленькую рощу.       — Ëнбок, — Хëнджин прикусил губу. — Можно я тебя сфотографирую?       — Ну, давайте, — неожиданно согласился он, смотря куда-то вглубь рощи. И резко повернулся к Хëнджину, словно сам себя дëрнул. — Показать, как настроить?       Хван кивнул. Мальчик взял в руки фотоаппарат, висевший на шее Хëнджина, и стал показывать, как выставлять исо, выдержку и диафрагму.       — Тут экспонометр нерабочий, поэтому нужно замерить количество света в приложении… Сегодня солнечно, так что значения будут примерно…       Но Хëнджин не мог сосредоточиться. Ëнбок вдруг показался ему повзрослевшим: в простой толстовке, прямо перед ним, так близко, складка пролегла между бровей, глаза щурятся от солнечного света, сквозь лёгкий слой тонального крема темнеют веснушки. Когда Ëнбок замолчал и вопросительно посмотрел на него, Хëнджин не отвёл взгляд.       — Спасибо тебе, — он немного поддался вперёд, как будто его подтолкнул ветер, но вовремя остановился.       — Да не за что, — мальчик отвернулся, становясь у невысоких розовых кустов. За его спиной виднелись холмы, деревья, здания города. — Только потом всё равно почитайте инструкцию.       Он обернулся, видимо, проверяя, хороший ли фон.       — Ну что, фоткаете?       — Давай, — Хëнджин поднял фотоаппарат и посмотрел в видоискатель. — Только… Можешь сесть? Земля ведь не мокрая?       Ëнбок не проверил и послушно опустился на траву.       Хëнджин посмотрел в видоискатель ещё раз.       — Облокотись немного на цветы. И прикрой глаза. Расслабься.       Теперь в фотоаппарате он видел именно то, что хотел. То, что было больше похоже на картину, которую он мог бы нарисовать, чем на фотографию. Мальчик, умиротворëнно спящий в розовых цветах. Его кожа кажется совсем белой — еë подсвечивают блики росы на траве. Его кожа кажется совсем нежной — даже на фоне мягких цветов, трепетно обрамляющих его лицо.       И нельзя было понять, мальчик ли видит сон или кто-то видит сон о нём.       Хёнджин дождался, пока веки Ëнбока, слегка подрагивающие от падающих на них лучей, расслабятся. Спустил курок. Раздался приятный щелчок.       Ëнбок поднялся с травы и отряхнулся.       — Там двадцать четыре кадра, так что увидим только после того, как Вы всё отщëлкаете.       — Когда у тебя есть только двадцать четыре попытки, хочется делать это медленно, — Хëнджин улыбнулся и погладил объектив. Ему ведь никогда не дарили ничего подобного. Вообще редко дарили что-то, кроме книг. — Хочется думать над каждым кадром.       — Так Вас никто и не торопит, — засмеялся Ëнбок. — Думайте, медлите, времени полно.       — Ага.       Но, честно говоря, они не знали, какого именно времени у них полно. Закончился март, прошёл апрель и никто не заметил, как наступил май. ***       — Хëнни! — из прихожей посыпались голоса. Ëнбок, лежавший на ковре и смотревший в ютубе разбор экзаменационных заданий, приподнялся на локтях. Нажал на стоп и взглянул на Хëнджина. Тот замер в кресле с открытой книгой в руках.       — Чëрт, я забыл… — он подскочил, в спешке залез в тапки, отбросил куда-то на стол книгу и неловко зашоркал к двери, как будто разучился управлять своими руками и ногами. И в последний момент остановился в проеме. — А, да, Ëнбок, прости… Тут…       — Мне уйти?       — Хëнни? — женский голос, шуршание курток.       — Нет, я не об этом, ты можешь… оставайся, просто у меня ужин с родителями… я забыл…       — Хëнни? — голос приближался, Хëнджин продолжал выглядеть удивленно и виновато. Ëнбок молча встал и вышел из комнаты.       Из прихожей в зале появилась мама. Она остановилась у стола. Маленькая и кучерявая.       — Здравствуйте, — Ëнбок поклонился. Он посмотрел на Хëнджина, как будто ждал указаний. Тот всё ещё — и как у него это получалось — выглядел удивленно и виновато. — В общем, я Ли Ëнбок, ученик учителя Хвана. Он пригласил меня на ужин.       Из прихожей вышел отец.       — Здравствуйте, — Ëнбок опять поклонился. — Надеюсь, Вы всё уже слышали.       Ситуация была странная. Но, познакомившись и поздоровавшись, все смирились и сели, как это обычно бывает в странных ситуациях — терпеливо и молча, делая вид, как будто именно так всё и должно быть. Хенджин оглядел своих гостей — маму, отца, Юну. Строго говоря, Ëнбок был единственным гостем. Может быть, поэтому он был единственным, кого Хенджин ждал? Он задумался, уже предчувствуя, как его вернут назад из мыслей к столу, спрашивая, почему он выглядит таким грустным, не устал ли он, рад ли он их приходу, не обиделся ли на что-то. Но он уходил всё дальше в шелковые нити умозаключений — о том, что мы не выбираем родственников, а родственники не выбирают нас, о том, что мы выбираем любимых, и, может быть, потому, что это наш свободный выбор, мы дорожим ими сильнее, оставляем семью, забываем мать, ссоримся с отцом, о том, что, если ребенок для родителей совсем невыносим, ему лучше уйти, чем заставлять их мучиться рядом с тем, кого они не выбирали — он уходил всё дальше, но никто его не трогал. Наконец, он дёрнул нить, которая была связана с чем-то особенно важным — и стало больно.       -… так ты в этом году выпускаешься? — послышались голоса извне.       Ëнбок кивнул, накручивая макароны на зубцы вилки.       — А подавать документы куда планируешь? Ты же собираешься получать высшее образование?       — В Сеульский.       Ëнбок выглядел расслабленно, так же, как, когда они встретились в классе, когда мальчик впервые заговорил с ним. Хëнджин еле сдержал улыбку; хорошо, что никто не заметил.       — Неплохо, да, Хëнджин-а? — но мама словно почувствовала, что сын выбрался из мыслей, и обратилась к нему. — Хëнни тоже закончил сеульский…       Она ненадолго замолчала, но было видно, что это всего лишь пауза, сделанная из соображений сдержанности и вежливости по отношению к собеседнику. Мама всегда знала, как себя вести. Наконец, она подняла взгляд от пасты, которую почти не ела, и снова посмотрела на мальчика.       — Ëнбок-а, расскажешь, — начала она медленно, — хорошо у нашего Хëнни получается? Какой из него учитель?       — Хороший. Мне очень нравится.       Хёнджин усмехнулся. Кроме Ëнбока, его уроки литературы никто не слушал — кто-то занимался прорешиванием экзаменационных тестов, кто-то спал. Средние классы всё так же держали нейтралитет, а Хёнджин больше не пытался создать с ними более доверительные отношения. Было удобно жить, когда его никто не замечал. Точнее, когда их с Ëнбоком никто не замечал.       — Я не сомневалась! Он такой ответственный. Вообще-то, он мог не начинать с такой… Маленькой школы, в этом Кунпхо… но он настоял и теперь самоотверженно здесь работает.       Ëнбок усмехнулся и, посмотрев на Хëнджина, сделал серьёзное лицо — мол, какие мы самоотверженные. Хëнджин понял, что он имел в виду — смешок едва не сорвался с губ.       — А если ему нравится? — вдруг спросил мальчик. — Ну, если он не захочет идти дальше? Останется здесь работать, например. Мне просто интересно.       — Ëнбок-а, ты, наверное, просто его мало знаешь… он… другой. У него талант.       Мальчик краем глаза заметил, как Хëнджин продолжая накручивать макароны на вилку, принялся обдирать указательным пальцем заусенцы на большом.       — А как это связано с тем, где он работает? — спросил Ëнбок.       — Ëнбок-а, дорогой, талант ничего не значит, если не раскрыть его должным образом. Видел бы ты его, когда он был ещё школьником. Так развлекался — тебе и не снилось, — Хëнджин был уверен, что Ëнбок улыбается. Он был бы даже рад проверить, если бы не уткнулся взглядом в тарелку. Если бы он мог поднять глаза. Но почему-то он не мог. — Страшно вспоминать. Но вот, наигрался, нагулялся, — и всё прошло.       — Учитель, может, просто искал себя.       Женщина закивала:       — Верно-верно. Мы все в этом возрасте ищем.       — Мне кажется, можно искать и всю жизнь.       — Что ты имеешь в виду? — спросил мистер Хван. Хëнджин посмотрел на отца: как всегда спокойное, строгое выражение лица.       Ëнбок снова отправил в рот макароны и сказал:       — То, что учитель закончил университет и ему двадцать четыре, ещё не означает, что он себя нашёл. Можно… искать всю жизнь, терять то, что нашёл, и снова искать.       — Я не совсем понимаю, к чему ты… — миссис Хван неловко улыбнулась и посмотрела на Юну, как будто та могла ей всё объяснить. Юна пожала плечами, вилка звякнула о край тарелки.       — Нет, я просто, — продолжил Ëнбок. — Вы говорите так, будто учителю теперь нельзя сходить с намеченного пути. Дальше — только вверх. По карьерной лестнице ну и так далее… А что, если… он всё испортит?       Хëнджин почувствовал, как короткие ногти глубоко впиваются в кожу ладони. Он только заметил, что с такой силой сжал правую руку. Спрятал еë под стол. Но, стоило ему посмотреть в сторону Ëнбока, как он отвлёкся на волны, которые мальчик выкладывал из макарон у себя в тарелке.       — Я не понимаю, а он что, собирается?       — А мне-то откуда знать? — Хёнджин видел, как мама нахмурилась; со студентами в университете она совсем отвыкла от такого свободного общения. — Просто интересно.       — Понимаешь, с его уровнем уже… ну невозможно что-то испортить и вернуться назад, к тем временам… когда его было не узнать. Наш Хëнни просто не сможет опуститься до этого, он самый замечательный и талантливый, правда ведь, Хëнджин-и?       Взгляд мамы почти обратился к Хëнджину, но Ëнбок перехватил его и вновь привлëк внимание женщины к себе.       — Мне кажется, всё возможно. А ещё мне кажется, что он не мог делать чего-то очень плохого. И не сможет. Вы воспитали его очень хорошим человеком.       Мама тут же расплылась в улыбке.       — Спасибо, Ëнбок-а.       — Но, по моему, это единственное, во что можно вмешаться. Не дать совершить большого зла. А куда ему захочется, вперед, назад, свернуть, уйти — это уже не Вам решать, — закончив макаронные волны на белой тарелке, он повернулся к Хëнджину. И будто был уверен в том, что тот смотрит.       — Знаешь, с тобой очень интересно беседовать. Теперь я понимаю, почему… он пригласил тебя на ужин. Да, он отличный мальчик, Хëнджин-и.       Ëнбок никак не отреагировал на это и вновь спросил:       — Миссис Хван, Вы же не будете его… любить меньше, если он ничего не добьётся?       — Что? Конечно, нет… Но я не понимаю, при чëм здесь это.       — «Давид» Микеланджело — это ведь искусство? И «Танцовщица» Дега — тоже искусство? — Ëнбок на секунду умолк. — Но они разные. Давид прекрасен, танцовщица уродлива, — Ëнбок повернулся к Хëнджину, который не отрывал от него глаз, будто пытался не только услышать, но и рассмотреть его слова.       Хëнджин вспомнил тот день. … — Я клянусь, у Ли Ëнбока есть ученический, он правда просто забыл. Не буду же я Вам врать — я его учитель…       Ëнбок уже молча прошёл на экспозицию, а Хëнджин всё доказывал девушке за стеклянной перегородкой, что льготный билет на ученика куплен законно. Наконец, она покосилась на охранника в проходе и молча кивнула в сторону первого зала выставки.       Хëнджин сорвался, как будто его кто-то отвязал. Или, наоборот, притянул. Огромный зал, выкрашенный в пурпурный цвет. Мелкая расстекловка потолка пропускала мягкое свечение неба.       Скульптуры стояли не так, как их обычно размещают на выставках, то есть одну за другой, в хронологическом порядке, спиной к стенке. Они просто были. Их словно никто и не размещал, словно встали сами: заняли всё пространство зала, выросли, как дикие деревья, то тут, то там на мраморной почве пола. Хëнджин начал медленно двигаться — теперь казалось, будто скульптуры бродили. Огромные статуи. Нимфы, олимпийцы, полубоги, умирающие воины, победители, проигравшие, лучники, метатели дисков и шаров, бегуны, возничие. Можно было услышать шорох их мраморной кожи. На фоне пурпурных стен белый цвет их бёдер, запястий и глаз мерцал красным, словно в каменных жилах всё ещё текла кровь. Крепкая рука, сжимающая мягкое, тёплое, напряжённое бедро. Ветер из Ада, поднимающий их волосы. Черные прожилки мрамора, обвивающие щиколотку, как змеи. Акантовые листья.       В глубине зала послышался шорох. Хëнджин замер.       Это была не ожившая статуя. Ëнбок, бродивший в этом мраморном лесу, вынырнул и показался перед Хëнджином. Мальчик не заметил его, двигаясь вглубь зала. Обычно он надевал тёмную одежду, но сегодня на нём была лёгкая бежевая рубашка, заправленная в коричневые льняные шорты. Шнурки кед, как всегда, обвязаны вокруг худых щиколоток. Иногда мальчик попадал в лучи света, и они золотили лёгкий пушок голеней и бёдер. Мальчик остановился у статуи, где кудрявый юноша и большой орёл, взявший его на свои мягкие переливающиеся крылья, обхвативший острыми когтями нежную голень, смотрели друг на друга.       Живот напряжен, как будто он затаил дыхание, но гибкие плечи расслаблены. Мраморная талия слегка скручена. Складки упругой кожи, кажется, сейчас расправятся — нужно лишь одно движение, которого он ждёт уже две тысячи лет и до которого, наверное, ещё вечность.       Мальчик делает шаг назад и поднимает голову ещё выше, всматриваясь в лицо юноши, такое же белое, как каменные кудри, окружившие его.       Хëнджин тоже отшагивает назад.       Аккуратно открывает крышку объектива. Отходит почти бесшумно, но мальчик словно чувствует и вдруг поворачивает голову туда, где ощутил шевеление.       Мальчик стоит среди блуждающих скульптур, огромных мраморных тел, излучающих шелковый свет. Статуи шепчутся, забавляются, сражаются друг с другом на нечеловеческой высоты постаментах. И он — белая кожа, скулы, обнятые черными локонами, немые приоткрытые губы, скульптурная складка на шее, мягкие линии плеч, поворот талии, обвитой ремнем — он один из них.       Взгляд, заставший врасплох Хëнджина, становится вопросительным, приподнимается бровь. Хёнджин делает какое-то неловкое движение лицом, чтобы заставить себя отмереть, но продолжает смотреть. Ëнбок оглядывает статуи рядом, потолок и снова возвращается к Хëнджину. Уголки губ тянутся к щекам, Хëнджин следит за каждой изменяющейся чертой. Ëнбок улыбается.       И отворачивается, снова поднимая глаза к мраморному юноше, закидывая голову.       Через некоторое время они уже рассматривали статуи вместе.       — Какая это эпоха?       — Здесь много разных копий, и золотого века — Древней Греции, я имею в виду, — и эллинизма, и эпохи Возрождения.       Они подошли к статуе Давида, которая была ещё больше, чем остальные. Он стоял почти в самом конце зала, поэтому, обернувшись назад, Ëнбок и Хëнджин увидели лес статуй, прячущихся друг за другом, будто они были одновременно и деревьями, и людьми.       — А у них были… модели? — спросил Ëнбок, рассматривая большие руки Давида.       — Прототипы? Думаю, у некоторых — да.       — Просто они слишком уж идеальные, — Хëнджин проследил за взглядом Ëнбока — он остановился на тазовых костях, рельефно выступающих.       — Ну, поэтому, даже если для скульпторов позировали модели, они доводили их черты до совершенства, почти божественного, — Хёнджин ненадолго замолчал. — Знаешь, если представить, что эти лица когда-то принадлежали живым людям, то, можно сказать, что они не умерли? Скульпторы навсегда сохранили их красоту.       Ëнбок опустил глаза на нечеловечески большие, детально проработанные ступни.       — Как по мне, они умерли раньше.       — М?       Ëнбок не ответил на вопросительный взгляд Хëнджина и стал обходить Давида по кругу.       — Что ты имеешь в виду?       — Я думаю, — он снова вернулся к Хëнджину и посмотрел на штифт, соединяющий руку статуи с её телом, — что это убийство. Ради искусства, конечно, но в этом есть что-то пугающее.       Хенджин водил языком по внутренней стороне щеки и молча ждал, когда Ëнбок продолжит.       — Каждый из них был красив по-своему, со своими… недостатками и выразительными чертами, но скульпторы сделали их красоту идеальной. И мы, вообще-то, ничего не можем сказать о том, как эти ребята выглядели, — Ëнбок медленно повернулся и пошёл к выходу. — Это не сохранение, а… смерть ради искусства.       Хëнджин последовал за ним. Иногда мальчик скрывался за очередным постаментом, за очередной легкой тенью, отбрасываемой тяжёлым мрамором. Он помедлил у статуи девушки, расслабленно ступающей одной ногой в воду.       — Я чувствую себя… неуютно. Как среди мертвецов.       — Мне казалось, тебе нравится.       — Очень, — Ëнбок так заторопился это сказать, будто боялся обидеть учителя, — но… — и снова Хëнджин видел лишь его спину, казавшуюся совсем крохотной рядом с гигантами и змеями Лакоона, — разве не может быть неуютно, даже если нравится? В общем, не знаю…       Ëнбок отправил последний кусочек мяса в рот, отодвинул тарелку, облокотился на спинку стула и сложил руки на груди.       — Если границы искусства так подвижны, и уродливое тоже может быть по-своему красивым, то варить кофе… это ведь тоже можно сделать искусством, — продолжал он. Хëнджин, наконец, понял, почему он привёл в пример скульптуры Микеланджело и Дега. Мама совсем отложила нож и вилку и перестала жевать. — Да и так не только с искусством. Мы вообще не можем оценивать чью-то жизнь, хорошей она выходит или плохой, правильно прожитой или бездарно. Мне кажется, если человек занимается тем, что ему нравится… Хуже, если ему ничего не нравится, ничего не интересно.       В последнее время Хëнджин всё чаще видел Ëнбока на грани настоящей серьёзности, как будто что-то не давало мальчику покоя.       — Такому человеку стоит просто немного помочь, — улыбнулся Хенджин и сделал глоток вина. — А тому, кто уже нашёл то, что он любит… Просто не мешать? Даже если то, что он делает, кажется несущественным.       Хëнджин не мог поверить, что говорил это при матери и отце. Когда он был трудным подростком, то просто не разговаривал с родителями, а когда этот период прошел, пропала и необходимость поднимать эти темы, потому что он стал всё делать правильно. Так, как нужно было. Только те дела, которые считались важными.       — А если человеку нравится на диване валяться? — подал голос отец.       — Всем нравится, куда без этого, — Хëнджин поднялся, забрал тарелку Ëнбока и свою, с отцом разговаривать прямо всё ещё было неловко, — но, наверное, каждый человек может найти дело, в котором он проявит себя полнее и которое принесёт ему намного большую радость, чем валяние на диване, — он поставил тарелки в раковину.       — Замочи их, потом отправим в посудомойку, — бросила Юна.       — Юна-я, научишь меня пользоваться этой машиной? Я всё никак не разберусь, — подхватила мама. Хëнджин видел, как она мельком взглянула на Ëнбока — хотела сказать что-то, но не решалась. А может, и не знала, что сказать.       Вскоре Ëнбок ушёл к репетитору, а через полчаса засобирались домой и родители.       Когда они уходили, мама остановилась в дверях.       — Хëнни, этот мальчик… Юна рассказывала, что Вы очень сблизились в последнее время. А другие ученики… не ревнуют?       — Не слишком ли ты ему потакаешь? — вставил отец.       Хëнджин улыбнулся, вышел с ними в подъезд и проводил до машины.       Хотя мама и сказала то, что, видимо, уже слышала от Юны, сам Хëнджин об этом с Юной не говорил. Молчание было удобно, потому что никто не знал, как это объяснить.       Хëнджин не чувствовал, что происходит странное, неправильное, но иногда видел беглый взгляд Юны — и что-то переламывалось. Как будто он совершал преступление, о котором не догадывался. Действительно, было что-то ненормальное, но не в том, как они с Ëнбоком себя вели, а в том, как на них смотрели.       Хëнджин работал с литературой — он привык к чувству невысказанного и невыразимого. Несказанного. Они летали по воздуху, вышивали слова, смеялись и глупили.       Но однажды Ëнбок сделал кое-что странное.