U Untold

      Хотя для Ли Ëнбока сделанное было вовсе не странно. Наоборот, казалось единственным, к чему всё это вообще могло привести.       Он часто думал, когда это началось. И в голове разворачивался, как комок смятой бумаги разворачивается в чью-то любовную записку, декабрь, дождливый день, учитель Хван и Юна-нуна у ворот школы.       — Ëнбок, у тебя опять нет зонта? — учитель Хван распахивает свой зонтик над ним и продолжает идти рядом, плечом к плечу.       — Мне кажется, дети всегда забывают о таких вещах, — шутит Юна, выглядывая из-за своего зонта.       Хëнджин молчит. Ëнбок замечает, как он царапает ручку своего портфеля ногтëм большого пальца.       Они идут к остановке, у Ëнбока перед глазами одна за другой картинки сырой тесноты автобуса, сухой темноты подъезда, теплого света комнаты — комнаты Хëнджина. То есть учителя Хвана.       У остановки они прячутся за стенку, потому что дождь бьёт наискось, кажется, почти горизонтально. В прошлый раз они с учителем рассматривали здесь рекламу мороженого, и учитель Хван рассказывал, что в школе ему нравился фруктовый лёд какой-то фирмы, которой сейчас уже нет.       — Это же надо было так придумать, — Юна показывает взглядом на остановку, у которой только одна стеклянная стенка — и та поставлена так, что при северо-восточном ветре, наиболее частом здесь, дождь бьёт прямо внутрь остановки, поэтому под крышей в такие моменты всегда пусто — все прячутся под собственными зонтами за стеной с рекламой мороженого.       А потом всё так быстро. Ëнбок, выглядывая из-за стенки, чтобы посмотреть, не едет ли их автобус, видит знакомую широкоплечую фигуру, заворачивающую прямо к ним, отбирает у Хëнджина зонтик и закрывает их обоих сбоку. Учитель как-то рассказывал, что жил далеко и давно один принц, к нему пришёл призрак отца и разрушил его жизнь.       Дождь накрывает их почти с такой же силой, с какой австралийская волна подминала его, маленького, под себя, прижимала щекой к песчаному дну, ждала, пока Феликс захлебнется или выплывет.       Струи дождя, стекающие с волос, щекочут, и Ëнбок, не подумав, вытирает лицо рукавом, облизывая губы и сглатывая дождевую воду. Взгляд учителя меняется. Ëнбок осознает и мысленно закатывает глаза, ругая самого себя.       А потом ещё быстрее. Ëнбок жалеет, что он запомнил этот момент таким быстрым: чувства были так сильны, едва ли переживаемы, что сознание в аварийном режиме запечатлело только отдельные фрагменты. Фрагменты мелькали с частотой и скоростью сломанных вдохов. Рука, тянущаяся к нему, вдох, прикосновение мокрой ладони к мокрой щеке, вдох, лёгкое надавливание большого пальца. Вдох. Хëнджин смотрит на свой большой палец в тональном креме, и Ëнбок не помнит, какой у него взгляд.       — Ëнбок, ты чего? Всë в порядке? Зачем... — голос Юны вдруг из-за зонтика, но мальчик помнит его, будто он зазвучал из-за толстой стены, с далекого берега, откуда-то оттуда.       — Ли Ëнбок? — и другой голос, грубее и всё ближе. Тот, от которого он сейчас попытался спрятаться.       Ëнбок, заставляя себя вылезти из их на время спасенного зонтиком мира, выдыхает воздухом и водой, и вдруг не сдерживает смех, потому что ситуация до неловкого знакомая. Хëнджин понимает, о чем он, и тоже улыбается — но в улыбку постепенно проскальзывает что-то виноватое.       Кто-то резко поднимает пальцем зонт, как занавес. Человек размыт стеной дождя до пугающей призрачности. Но Ëнбок и не пытается его разглядеть, он сразу опускает глаза.       — Привет, Тэ Янг, — отдаёт Хëнджину зонт, хватает парня за плечо и толкает его в сторону, — я как раз хотел с тобой созвониться.       Чем дальше от Хëнджина, тем лучше.       — Ли Ëнбок…       — Извините, учитель Хван, — вполоборота, — мне расхотелось заниматься, — он видит, как Хëнджин подаётся вперед, — да и вообще, мне Ваши занятия нахер не сдались, как-нибудь сам справлюсь.       Он знает, что Тэ Янг наблюдает за ним, за его равнодушным лицом. Как можно более равнодушным. Пока учитель вникает в те острые слова, которыми его только что царапнули, Ëнбок уходит достаточно далеко.       — Так что, Ëнбок-а, отец с матерью уезжают, всё в силе?       — Да-да, всех зови… Но, Тэ Янг, это в последний раз.       — А ты паинькой стал.       — Не паинькой, дебил. Родители наркоту в комнате нашли. Они уже так легко мне не верят, — Ëнбок придумывает на ходу. Ему кажется, будто он говорит на языке, на котором не говорил очень давно. И Тэ Янг, с которым они виделись в последний раз несколько недель назад, кажется кем-то из далекого прошлого. Его хочется сбросить, как грязь. И не дать этой грязи коснуться Хëнджина.       Учитель никогда не спрашивал, что произошло у остановки или что за бандюганы искали Ëнбока тогда, в их первую весеннюю встречу. Словно и без объяснений понимал, потому что всё это когда-то происходило и с ним. Ëнбок был благодарен, что Хëнджин не спрашивал, тем самым позволяя этой части его жизни не существовать — хотя бы мысленно. И жизнь постепенно раздваивалась на то, каким Ëнбок был со всеми и каким он был с Хëнджином.       На той последней вечеринке в его доме Ëнбок пробует с девушкой, целует её в губы и почти тут же отталкивает. Он долго вытирает рот, но всё ещё чувствует запах слюней — на губах, на рукаве, везде. Он долго сидит в своей комнате, закрывшись на ключ. За стенами будто аквариум, и звуки музыки тоже аквариумные, и воздуха там нет, как под водой. Только в его комнате, где Ëнбок совсем один, тихо — и можно дышать.       Он думает, когда это началось.       Ëнбок хотел девушек, но это желание всегда было скучнее, чем рубиться в приставку или боксировать с парнями в заброшенной больнице. Чувство было поверхностным и как бы не его. Ëнбок такое не любил.       Сидя в комнате, он вдруг понял, признался себе, что это его самокопание от родителей. С тех детских времён, когда они хоть как-то с Ëнбоком общались. Они никогда не удовлетворялись односложными ответами, всегда требовали додумать и объяснить до конца. И теперь он зарывался глубоко в себя просто по привычке. Ему стало казаться, что он не чувствует ничего самостоятельного, что любая эмоция может быть вызвана или отвергнута его сознанием. Из-за этого все движения внутри представлялись какими-то блеклыми, несуществующими, будто ветер задевал только водную гладь, не проникая в толщу. Будто и не было ни толщи, ни рифов, ни дна. Но иногда что-то задевало их: улица, вдруг загорающаяся огнями только для него, песня, то, как на лотосовых листьях в школьном пруду собираются капли, случайное слово случайного друга, отозвавшееся в нëм.       И поэтому он всегда искал чего-то сильного, того, что чувствуется сразу и без мыслительных надстроек. Поэтому он позволял себе чувствовать всë, чтобы в этом всём однажды, наверное, найти одно.       Когда он смотрел на родинку Хëнджина, солнечный свет пробивался сквозь поверхность воды и пронзал еë толщу; световой столб был таким сильным, что доставал до самого дна и поднимал, подобно течению, ил, камни, ракушки. Всё шаталось, как во время качки, плыло, болело. Иногда будто даже тошнило.       Потом он стал смотреть не только на родинку. Иногда взгляда не хватало — и он представлял. Чем сокровеннее были части тела, тем болезненнее разрывал синеву свет, тем невыносимее было чувствовать. Наслаждение, вырывающееся из этой невыносимости, было слишком живым — до такой степени, что не хотелось жить.       Он часто думал, когда это началось. Казалось, что не начиналось никогда и длилось всегда. Однажды это подтвердилось.       Он сидел за столом Хëнджина, в его комнате, забравшись на стул с ногами,       — Как птенец.       верно, учитель Хван, как птенец, и рассматривал фотоальбом. Хëнджин дал один большой, семейный, и один маленький, весь в странных наклейках и надписях. Ëнбок медленно рассмотрел все фотографии, сделанные родителями Хëнджина. Они были скучные, постановочные, но мальчик на них был таким красивым, что фотографии превращались в картины. Хëнджин ходил вокруг с кружкой кофе, занимаясь своими бумажными делами или нарочно занимая себя ими. Ëнбок чувствовал его напряжение.       В маленьком альбоме фотографии были смешнее. Там Хëнджин был совсем другой, кривлялся, вытаскивал язык, трогательно показывал средние пальцы, хвастался косухой и своим удивительным профилем.       Ëнбок отчётливо помнит, как он перелистнул одну из страниц — и всё узнал. Хëнджин стоял на школьном дворе, сзади копошились люди с плакатами, стояли развлекательные палатки. Это был первый в жизни Ëнбока школьный фестиваль и — теперь — первая их совместная фотография.       Хотя Ëнбок не удивился бы, если бы нашлась сделанная ещё раньше. Ëнбока тогда для какого-то выступления одели в костюм цыпленка. Хëнджин улыбался в камеру, а маленький цыплëнок-третьеклассник, видимо, заметил вспышку и обернулся, волосы горшком накрывали глаза. Ëнбок просто ненавидел эту причёску, но сейчас, на этой фотографии, она казалась ему даже милой.       Ему вдруг стало страшно. Он обернулся на Хëнджина, наконец усевшегося за рабочий стол Юны и увлëкшегося чтением. Цепляясь за него взглядом, Ëнбок пытался справиться с паникой и чем-то ещë — очень большим. Это было ощущение какой-то непередаваемой странности. Как будто не проходило семи лет. И если он сейчас опустит голову, то продолжит завязывать шнурки на детских ботиночках. Потом захнычет от жары, попросит у мамы снять костюм. И не узнает Хëнджина, не заметит его. Даже не подумает представить, что Хëнджин есть. Они не знали друг друга семь лет. Они были друг без друга целых семь лет. Они не обращали внимания на эту встречу семь лет. Они думали об этой неузнанной встрече семь лет — но не знали, о чëм думают. Фотография знала всё за них, кто-то знал всё за их спиной.       Ëнбок слез со стула, подошёл к зачитавшемуся Хëнджину сзади — и резко остановился, совсем близко. Если бы подул, кончики волос Хëнджина отозвались бы шевелением. Он словно видел сейчас его и себя на фотографии, и кто-то издалека уже знал, что с ними будет дальше, а Ëнбок не знал. Он вдруг испугался, что в следующий миг забудет Хëнджина, как забыл тогда красноволосого мальчика, счастливого, ненавидящего себя, танцующего, рисующего граффити на стенах.       — Х-хëнджин…       Хëнджин не отозвался. Наверное, он даже не понял, что его позвали: Ëнбок никогда его так, конечно, не называл, у Юны был совсем другой тембр, а перед глазам лежала книжка, из которой звучало множество других голосов.       Ëнбок отступил назад. Вышел из комнаты, рванул куртку с крючка и ушëл, не закрыв дверь, чтобы не хлопать. Сейчас не хотелось слышать звук отворачивающегося от него замка.       Потом этот страх Ëнбок у себя в голове постарался разложить, но всё равно ничего не понял.       Сейчас он больше помнил чувство собственной уязвленности. Ëнбок никогда не видел себя таким беззащитным и не думал, что сам будет бросаться на копьё. Если бы Хëнджин тогда обернулся, произошло бы что-то непоправимое. Он увидел бы кого-то другого. Всё бы разрушилось просто потому, что у Ëнбока не хватило сил себя сдержать.       После такого оставалось бы только вспороть свой живот, выпотрошить все внутренности и вручить Хëнджину. Но Ëнбок не хотел обременять его своими органами. Ни одним из них.       Он действительно часто думал, когда это началось.       Когда Пэк Ин А сказала, что у учителя Хвана на следующей неделе день рождения, Ëнбок стал судорожно соображать, где достать деньги. Он точно не хотел просить родителей. А ещё он очень хотел подарить Хëнджину фотоаппарат. Почему-то именно это. Он часто представлял себе, как без стеснения смотрит на учителя через объектив. И как тот смотрит через анфиладу мерцающих линз на него. Два этих условия — отсутствие материальной поддержки родителей и фотоаппарат — казались несовместимыми. Он устроился на подработку в какой-то магазин на окраине города, торчал там с утра до обеда, пропуская занятия, а вечером бежал к репетиторам — но к концу недели у него всё равно было всего лишь 50000 вон.       На эти деньги нельзя было купить ни один нормальный фотоаппарат. Он так и думал, пока, идя к круглосуточному, в котором он подрабатывал, не увидел изображение винтажной камеры на стекле какого-то антикварного магазина. Так он узнал о плëночной фотографии и о том, что теперь у Хëнджина будет фотоаппарат, подаренный им. И хотя на него было намного сложнее снимать, хотя плëнку можно было случайно порвать, засветить, неправильно проявить, это не должно было испугать Хëнджина. Наоборот, плëночная фотография была похожа на настоящее искусство.       Потому что в конце концов, переступив через свой страх сделать что-то не так, можно было получить изображение, в прямом смысле нарисованное светом.       После нескольких часов чтения статей и сотни поисковых запросов Ëнбок узнал, что свет, исходящий от предметов, прикасается к галогенидам серебра на плëнке, и они реагируют: чем больше света, тем сильнее разрушаются. Из них, засвеченных и едва ли не уничтоженных, на плëнке формируется скрытое изображение — белые очертания предметов на чёрном фоне. Смотря на него, совершенно ничего нельзя понять, ничего нельзя различить.       Но разрушенные галогениды восстановят, спасут — проявителями — и они вновь станут металлическими кристаллами. А на плëнке появится тот, кто был сфотографирован.       Было так странно и волнительно думать, что свет, исходящий, например, от Хëнджина — его неподдельный, физический свет, свет его существования — можно было поймать этими серебряными кристаллами и сохранить на крохотном квадратике полупрозрачной плëнки.       И Ëнбок решил подарить Хëнджину плёночный японский фотоаппарат, надеясь, что он хоть для чего-то ему пригодится.       Так он увидел то выражение, которого ещё никогда не видел на лице учителя. Хëнджин улыбался, как маленький ребёнок, получивший свой первый в жизни подарок. Он крутил фотоаппарат в руках, щёлкал курком, заглядывал в объектив, снимая и надевая крышку. А потом Ëнбок ощущал всеми своими замазанными веснушками его взгляд, пока объяснял, как настраивать камеру — и знал, что учитель всё пропустил мимо ушей. Тогда он впервые — лишь на секунду — допустил мысль о том, что Хëнджин тоже не понимает, когда это всё началось.       Иногда они смотрели фильмы. Хëнджин знал много классики, Ëнбок больше любил фантастику, поэтому они чередовали «Гордость и предубеждение» и «Железного человека», «Восемь с половиной» и «Терминатора». Но однажды Хëнджин услышал, как на перемене Со Ра и Сын Хëн обсуждали лучший хоррор в их жизни — и вот теперь учитель и ученик сидели перед телевизором, выключив свет, задвинув шторы и пообещав друг другу, что это последний фильм, который они смотрят до конца экзаменов.       Красноватые полосы пробегались по лицу Хëнджина, а Ëнбока только это и спасало — прижать подушку к груди и выглядывать из-за неё, наблюдая, как страх на лице учителя мешается с интересом. В телевизор смотреть было невозможно, но Хëнджин иногда слегка косился на Ëнбока, так что приходилось.       Мальчик никогда не старался себе объяснить, почему он так боится ужасов — это было нелепо и по-детски, и с этим не удавалось справиться. Страх и любовь. Эти чувства в чëм-то были похожи.       Спустя время Ëнбок, зажмуривая глаза и ëрзая, нашёл идеальную позу, в которой фильм ужасов был хоть сколько-нибудь выносим: он подобрал под себя ноги, прижал голову к правому плечу, скрестил руки на подушке — так почти все конечности были в поле зрения, незащищённым оставалось только левое плечо. Ëнбок чувствовал скользящий по нему холодок, словно откуда-то дуло, словно кто-то дышал, словно чьи-то ледяные пальцы почти касались кожи.       Раздался гортанный вскрик, не его — Хëнджина, но Ëнбок сам вздрогнул и как-то крякнул, Хëнджин задел его локтем, схватился за подушку вместе с ним, забрался ногами на диван и отвернулся к спинке. Сердца колотились. Ëнбоку показалось, что и Хëнджин не знает, где чье.       — Ëнбок-а.       Хëнджин потянул за уголок подушки, в которую уткнулся мальчик, мягкая тьма заходила перед глазами, Ëнбок выдохнул прямо в неё:       — М?       — А почему ты веснушки замазываешь?       Мальчик тут же вынырнул из складок подушки. В быстро меняющемся свете лицо Хëнджина было единственным, что не менялось — он смотрел прямо на Ëнбока. Волосы так мягко лежали на спинке дивана, будто спали, и весь он казался расслабленным и в миг забывшим о том, что так его напугало.       — А…       Ëнбок впервые понял, что Хëнджин так делал очень часто — быстро переключался с одного на другое. Он и сам был таким же, настроение могло измениться за секунду. Иногда выражение лица Хëнджина как будто не успевало за эмоциями, и получалась такая же мешанина, как на некоторых его картинах. Они нравились Ëнбоку больше всего, потому что Хëнджин рисовал так, как чувствовал. Правда, как выяснилось, с родителями и Юной Хëнджин был совсем другим — спокойным, даже безэмоциональным. Словно эквилибрист, который выравнивает дыхание и напрягает мышцы, чтобы не сорваться с каната.       — Ëнбок-а.       Он с трудом вспомнил, какой вопрос ему задал учитель.       — А, да, веснушки… С чего это Вы?..       — Это странная логическая цепочка, — Хëнджин повернул голову к телевизору, улыбнулся и коснулся пальцами губ, прихватывая ногтями кожу — он всегда так делал, когда немного стеснялся. — Когда героиня увидела в зеркале свое отражение и испугалась… хотя в этом не было ничего такого, но блин, до сих пор страшно, да?       Ëнбок быстро кивнул, застигнутый врасплох вновь вернувшимся к нему взглядом.       — Так вот, она испугалась, и я подумал, почему люди могут бояться не какого-нибудь чудовища под кроватью, а себя в зеркале. В фильме-то понятно, там атмосфера нагнетающая, но ведь… Не в фильме и при свете иногда страшно. Даже когда нормально выглядишь. Даже когда ты и все вокруг тобой довольны. Ну а потом подумал о том, что ты замазываешь веснушки. Представил, как ты стоишь перед зеркалом и наносишь… Это ведь тональный крем?       — Ага.       Ëнбок не знал, что ответить. Веснушки были похожи на прыщи, они как будто выдавали, какой Ëнбок грязный — внутри и снаружи. К веснушкам в средней школе прикасались девочки, пищали и миловались с ними, как со зверушками. А Ëнбок почему-то не хотел быть милым и трогательным.       То есть Ëнбок, конечно, знал, что ответить — хотя бы рассказать всё, что думал. Но нет, не Хëнджину — это было мерзко и слабо. Хëнджин тоже начнёт видеть в веснушках прыщи и тоже умилится. И, умилившись, наверняка подумает, что это отвратительно для парня — быть милым. Хотя, может быть, ничего не могло быть хуже, чем то, что теперь Хëнджин знал о тональном креме. Он мог подумать, что это по-гейски. Что это совершенно отвратительно — мужчине наносить косметику. Что это трусость и слабость. Что Ëнбок на самом деле не такой смелый и свободный, как считал Хëнджин. И он, конечно, был уверен, что именно так Хëнджин и считал.       Наконец, Ëнбок не знал, что ответить, потому что ему всегда было плевать на мнение других, а тут оказывалось, что он думал об этом слишком много. Стало как-то неприятно. Как будто Ëнбок врал учителю, хотя и молчал.       Он правда не знал, что ответить. Мыслей в голове было слишком много.       На макушке почувствовались тяжесть и тепло. Ëнбок не поднял взгляд. Он замер, всеми запульсировавшими частями мозга следя, как ладонь Хëнджина касается его головы, мягко отстраняется, до кончиков волос, и вновь касается, прижимая их к коже. Ритм был похож на волны. Это успокаивало и тревожило одновременно.       — Извини, я случайно тогда стëр… Мне просто показалось, что у тебя что-то на лице, а это тональник, видимо, поплыл из-за дождя.       Вновь стало легко и холодно.       Ты всегда так делаешь. Стираешь то, что помогает мне скрыться. Я не успеваю заметить, а ты уже видишь меня насквозь. И сквозь.       Хëнджин не стал расспрашивать его дальше и снова увлёкся фильмом. Он теперь сидел близко. Их ноги, руки, плечи соприкасались. И Ëнбок подумал, когда же это началось.       Однажды он запер дверь своей комнаты на ключ, подошёл к зеркалу, снял майку, шорты, трусы и долго смотрел на свое отражение. Всё было отвратительным, как и всегда. Как будто он с собой не жил 17 лет. Плоская грудь, половой орган, костлявые колени. Он открыл в телефоне фотографию голой девушки, другую, третью, и тоже долго рассматривал. Большая грудь, промежность, мягкие формы. Но и это было отвратительно. Не вызывал отвращения только один человек. Вызывал желание только один человек. Он был такой же, как остальные. Он, черт возьми, был таким же мужчиной, как Ëнбок. Он ходил в туалет, занимался сексом и по утрам у него наверняка пахло изо рта. У него тоже был половой орган и не было груди.       Подступило какое-то ощущение тошноты, горло сдавило. Но его не вырвало. И это было не отвращение. Это было другое — последнее, что оставалось принять.       Ëнбок зашёл в ванную, на всякий случай закрыв дверь на ключ и там.       Он сделал это впервые за семнадцать лет.       Поэтому для Ëнбока не было ничего странного в том, что случилось в самом начале лета и что так удивило Хëнджина. Он думал, что Хëнджин не удивится. Просто потому, что ничего не узнает.