U Untold

      Весна превратилась в лето, обернулась жарой и комарами у пруда, душным цветением вместо фарфорово-холодных лепестков, и всё это в один день.       Да, ночью ещё была весна, Хëнджин отвёл Ëнбока посмотреть на то, как пускают водные фонарики в виде лотосов и разных фруктов — чтобы он немного отвлёкся перед последним экзаменом. Фонарики подгонял ветер, и они медленно двигались к середине озера.       Сейчас Хëнджин сидел на полу, подставив лицо вентилятору и одновременно пытаясь ловить слабые струи прохладного воздуха, протискивающиеся через щель маленького кондиционера на стене.       Он думал о недавнем разговоре с Ëнбоком.       — Скажи, а почему именно факультет Управления бизнесом? — он начал осторожно, хотя ответ на этот вопрос уже знал, интуитивно догадывался — из-за отца, из-за кого же ещё.       — Ну, это больше из принципа, — неохотно ответил он и продолжил листать тиктоки.       Хëнджин молчал, показывая, что ждëт продолжения.       — Отучусь, получу диплом и отдам отцу. Докажу, что мне это раз плюнуть. А потом заживу свободной и независимой жизнью. А ещë за это время успею подумать, чем вообще хочу заниматься. Я ведь… не знаю пока. И вряд ли смогу долго продержаться без папочкиных денег, — на секунду показалось, что Ëнбок поджал губы и опустил глаза, как будто… стыдился. Но в следующее мгновение он снова листал тиктоки и похихикивал.       — А что если… я тебе помогу? — Хëнджин забрался с ногами на диван, обхватывая колени руками.       — В смысле?       — Мне нужно только устроиться ассистентом в более-менее хорошем университете, и, думаю, зарплаты хватит, чтобы оплачивать учёбу…       — Чью?       — Твою, Ëнбок-а.       Мальчик резко выключил телефон. В тишине комнаты раздалось бульканье блокировки.       — Даже не думайте. Нет. Вы же говорили, что больше не хотите преподавать.       Хëнджин вспомнил, что он как-то ляпнул это, пока рисовал, а Ëнбок где-то под боком задавал ему вопрос за вопросом — как он поступил на филологический, состоял ли в каком-нибудь студенческом клубе, почему выбрал для переезда именно Кунпхо. Конечно, Хëнджин сказал правду, которую сам-то не так давно осознал, но отрезать эту часть жизни, занявшую у него шесть лет, почти всю юность, было непросто. И с этим можно было повременить.       — То есть Вы хотите продолжать преподавать, только чтобы… мою учёбу оплачивать?       — Всего несколько лет — это не страшно, — пожал плечами он.       — Вот и я так думаю. Всего несколько лет отучусь, стану полностью самостоятельным и… всë изменится.       Разговор выходил неожиданно серьёзным и странным, но их время, проведëнное вместе, таяло, как цветение, опадающее на землю. И с этим хотелось что-то сделать.       — Ëнбок…       — Мне нужно заниматься.       Хëнджин впервые видел его таким по-настоящему раздражëнным.       — Хëнджин-а.       Он не разомкнул глаз.       — Хëнджин-а.       Он шевельнул плечом, показывая, что слушает.       — Помнишь, мы зимой говорили, что можно съездить на море?       Он кивнул.       — Может, завтра? — Юна, видимо, помахала рукой перед вентилятором, потому что прохладные потоки разорвались, и Хëнджину представилось, будто его лицо в миг покрылось красными пятнами там, где прикоснулась жара. В школе наверняка плохо работал кондиционер, и Ëнбок потел. Это могло мешать ему сосредоточиться.       Хëнджин резко открыл глаза.       — Слушай, может, и Ëнбока возьмём? У него ведь сегодня последний…       — Зачем? — вдруг сказав это, Юна замолчала и неловко улыбнулась. — В смысле, это ведь не поездка с классом, мы можем… Хотя, наверное, это хорошая идея, ему будет приятно. Да.       Юна поднялась с пола и стала что-то искать на столе, двигая бумаги туда-сюда.       Хëнджин понимал, что неправильно поступал. Но он слишком сильно хотел увидеть, как Ëнбок будет смотреть на море.       — Хëнджин-а, — в тоне голоса Юны Хëнджин почувствовал нерешительность. Кажется, настал черёд Юны причинять ему боль. — Я всё хотела спросить… Как вы стали так близко общаться.       Хëнджин как-то сжался внутри, не позволяя чему-то плохому проникнуть в выражение лица, и посмотрел на Юну, стоящую к нему спиной. Так часто бывало: только он касался её взглядом, как раздражение уходило. Сейчас она немного склонилась над столом, маленькие плечи выдавались вперед, длинные волосы слегка волнились, черные, как ночная река. Она никогда не выглядела беззащитно, всегда была самодостаточна и самостоятельна, но в последнее время, как будто чувствуя, что теряет Хëнджина, стала показывать свои слабые стороны.       Только он думал, что может расстаться с ней, как грудь щемило самым что ни на есть литературным образом. Хëнджин усмехнулся про себя — это было забавно.       — Хван Хëнджин, — Юна обернулась и постаралась улыбнуться, хотя тон, которым она назвала его имя, случайно потерял шутливую мягкость. — Так что? Мне правда интересно. Вы ведь… такие… разные?       Хëнджин вспомнил, как Юна призналась ему в любви и как всё тогда совпало: его очарование ей, ранняя весна — его самое любимое время, лавочка у уютной кофейни. Как можно было думать о том, чтобы всё это потерять? А если Юна уйдет, то нежность воспоминаний уйдет вместе с ней, останутся только серые картинки, которые нужно будет жалеть, как неродившихся или рано умерших детей.       — Не знаю, мы не очень разные…       Но ведь не всякая история должна заканчиваться счастливо, чтобы быть счастливой.       — Ну, хотя бы разница в возрасте, — стул скрипнул под Юной.       Хëнджин задумался. Они с Ëнбоком были какими-то идеально разными. Достаточно непохожими, чтобы каждый раз друг с другом видеть новое, и достаточно одинаковыми, чтобы смеяться над одними шутками, лайкать одни и те же фотографии, удивляться одним и тем же строчкам, смотреть на мир так, словно они стоят в совершенно разных точках, но замечают одни и те же вещи.       — Хëнджин-а? — Юна явно начинала раздражаться от того, насколько он рассеян.       — А, да… Ну, мне это как-то не мешает, — Хëнджин откинул волосы назад, но они всё равно липли к лицу и шее. — Я особенно не чувствую разницы в возрасте.       — Знаешь, я правда рада, что ты нашёл друга, с которым тебе интересно, да ещё и там, где ты работаешь, — Хëнджин ухмыльнулся, но той стороной губ, которую Юна не могла видеть, — и мне нравится, что ты стал меньше сомневаться в себе и… Не знаю, может, я не права, но ты чуть-чуть раскрепостился…       Хëнджин вспомнил, как они с Ëнбоком записывали первый их тикток под I wanna dance with my hands. Юне они, конечно, не показали, потому что это было далеко не чуть-чуть.       — Но, мне кажется, эта привязанность мешает тебе двигаться дальше.       Хëнджин вздрогнул, хотя не то чтобы это было неожиданно. Он чувствовал, что Юна должна была когда-нибудь это сказать.       Но как он мог всё это время быть с человеком, который совсем его не понимал. Это осознание пришло ужасно быстро, так что было даже не больно.       — Ëнбок уже выпускается, вот ты провёл с ним год, буквально вытянул его к аттестату, — это было неправдой, но почему-то все так думали, — он поступит в Сеульский университет, а ты останешься здесь ещё на год, потому что отказался от предложения… стоп, когда оно там было, ещё в феврале?.. конечно, тебя никто два раза упрашивать не будет, отказался — значит отказался… Отказался от места ассистента профессора всё того же Сеульского университета, Хëнджин-а. А это прямая дорога на кафедру, и я говорила об этом.       Не только Юна, но и родители, и родители Юны. Об этом говорили все. Не спрашивая, хочет ли этого он сам.       В феврале Хëнджину действительно написали из университета: его приглашал быть ассистентом один из лучших профессоров, который в магистратуре ещё и стал его научным руководителем. Но он просил Хëнджина выйти на работу прямо в марте (даже обещал помочь с увольнением из школы), и Хван отказал, почти не раздумывая. Он впервые не посоветовался о чём-то столь важном ни с кем — ни с Юной, ни с родителями. Может быть, потому что ему, успевшему так измениться за месяцы, что он провёл с Ëнбоком, теперь это не казалось важным.       Хотя становилось всë очевиднее, что, согласись он тогда на эту работу, сейчас у него получилось бы помочь Ëнбоку поступить туда, куда он хочет, а не на этот пресловутый факультет Управления бизнесом. Или, по крайней мере, дать время, чтобы мальчик мог спокойно подумать о жизни и о будущем без давления родителей. Но почему-то в то время они с Ëнбоком говорили обо всём на свете, кроме этих тем. Хëнджин долгое время и не знал, куда мальчик хочет поступать. И теперь возвращаться на землю было в сотни раз больнее.       Он окончательно устал от этого разговора и от этих мыслей. Он не видел выхода. Не знал, как помочь Ëнбоку, когда тот отказывался от любой помощи. Подошёл к Юне со спины и навалился на неё, чуть не расплавившись от жара.       — Юна-я, я думаю, всё рано или поздно решится… Я буду работать над этим. А пока давай, правда, отдохнём от этого года и съездим к морю.       Юна вздохнула и посмотрела на него через плечо.       — Ты в последнее время очень тактильный, Хëнджин-а. Соскучился или взрослеешь?       — Не знаю, просто...       Он сделал последний рывок: приподнял майку Юны и дотронулся ладонями до горячей кожи. Положив голову ей на плечо и заглядывая в глаза, он сказал как можно более ласково:       — Так что, я напишу Ëнбоку? Это, наверное, наша последняя совместная поездка.       Только в одном Хëнджин боялся себе признаться: для кого она будет последней.       Добившись положительного ответа, он взял сборник стихов Ким Эона со стола и вернулся к вентилятору. ***       Ëнбок выбежал из дома, накидывая лёгкую олимпийку. Учитель написал ему сразу после экзамена и предложил поехать к морю, так что мальчик мигом полетел домой, переоделся и собрал рюкзак. Родители не возражали, потому что всё, что должен был, Ëнбок сдал.       Перед воротами уже стояла арендованная Хëнджином машина, и он ждал, оперевшись одной рукой — на крышу, другой — на открытую дверь. Хотелось сунуть ему в пальцы сигарету и покрасить волосы в чёрный, но Ëнбок никогда бы не позволил себе так испортить его — разве что в своём испорченном воображении.       — Ëнбок-а, садись!       Ëнбок, закинув сумку назад, сам прыгнул за ней. Машина двинулась и вскоре выехала на хайвей, где по бокам в окна смотрели горы и голубое небо.       Когда рядом была Юна, разговоры не ладились. Не потому, что Ëнбок боялся открыть перед ней свои чувства или показаться незрелым — кажется, и о том, и о другом Юна давно знала — но потому, что их с Хëнджином разговоры были только их разговорами. Он ещё никогда не хотел присвоить что-то себе так сильно, как это общение. Этого человека.       Ничто долго не задерживалось в его руках — ни деньги, ни друзья, ни увлечения, всё ускользало, а он не старался удержать. Но сейчас было по-другому — впрочем, с Хëнджином так было всегда.       Они ехали в тишине все два часа, если не считать Равеля и Дебюсси, которых Юна включила на фон. Хëнджин казался немного напряженным, и Ëнбок иногда поглядывал на его сосредоточенное лицо в зеркале заднего вида. Один раз взгляд был пойман, так что пришлось шутливо сморщить нос и состроить рожицу. Хëнджин беззвучно засмеялся, как любил это делать — зажмуривая глаза и опуская голову.       Они уже приближались к морю, Ëнбок открыл окно, вдыхая чуть прохладный влажный воздух. Ему не терпелось. Родители море не любили, даже в Австралии отец редко возил семью к океану. Так что не терпелось ещё больше — казалось, море приближало его к родной стране, которую он плохо помнил и поэтому любил ещё сильнее. В ажурной ленте деревьев стало мелькать что-то синеватое.       Сквозь музыку послышался голос Юны:       — Может, перекусим перед тем, как купаться?       Блять. Так он и подумал. Но вслух не сказал. Не потому, что рядом была Юна, которая могла бы, раз ей так хотелось, пойти перекусить и одна, а потому, что Хëнджину Юна была дорога — и ей нельзя было причинять боль.       — Ëнбок, что думаешь?       — Да, давайте, — буркнул он и уткнулся лбом в стекло.       Машина свернула с трассы в город, и голубая, синее голубого неба, линия моря исчезла из виду. ***       В кафе, естественно, заказали морепродукты: морские ушки, крабов. Ëнбок посматривал на Хëнджина. Они редко ели вместе, и теперь Ëнбок увидел ещё один образ его сосредоточенного лица. Сосредоточенность в Хëнджине всегда была какой-то неловкой и милой.       Погруженность и задумчивость выглядели в нём совсем иначе: когда он рисовал, то не замечал ничего вокруг, в том числе и самого себя. Он не заботился о том, как он сидит, заплетены или распущены его волосы, что на нём надето. Невозможно было не любоваться тем, как он растил какой-то совершенно другой мир вокруг себя и как плевал на то, что его окружало на самом деле. Даже, возможно, и на Ëнбока, которого это почему-то не злило.       По телевизору шла дорама, и Хëнджин с Ëнбоком насмешливо следили за ней, иногда отвлекаясь от еды.       Когда герой в чёрной косухе прижал героиню к стене, нависнув над ней, Ëнбок с Хëнджином одновременно усмехнулись.       — А я думала, мужчины уважают крутых парней, — улыбнулась Юна, ковыряя в тарелке.       — Крутых — да, но этот кринжовый, — бросил Ëнбок, откусывая кусочек от тельца кальмара.       Герой признавался в любви, грубо и по-своему, но с подразумеваемой нежностью. Героиня тряслась, краснела, бледнела, негодовала и собиралась в конце концов ответить взаимностью.       — Может, и странный, но он не делает ничего плохого, он прямо говорит, что чувствует, — продолжала Юна.       — Навязывать свои чувства кому-то — это такое себе, — вслед за кальмаром Ëнбок проглотил ложку супа. Юна уже давно наелась и решила заказать себе мороженое, а Ëнбок с Хëнджином всё не могли остановиться.       — По-моему, ты сам открыто выражаешь свои чувства. И это ведь не плохо? — продолжила Юна после того, как подозвала официанта и сделала заказ.       Хенджин ухмыльнулся, не заботясь о том, какой стороной губ и увидит ли Юна.       — Открыто выражать эмоции и ничего не требовать взамен, — Ëнбок вытер губы салфеткой, — мне кажется, это немного отличается от того, как этот парень требует взаимности. И как он вываливает всё на другого человека, потому что хочет освободиться от недосказанности и боли. В этом-то точно нет никакой смелости.       — Хëнджин-а, а ты бы смог вот так открыто говорить о том, что чувствуешь?       Хенджин отложил палочки. Он ощущал, как переваривается пища, и улыбался тому, сколько помещается и ещё поместится в Ëнбока. Мысль об исключительности была уже привычная: он давно так не наслаждался совместной едой с кем-то, как сейчас с этим мальчиком. Может быть, никогда. Наслаждение было животное, плотоядное, поднимающее радость со дна, да и сама радость ощущалась как что-то по-настоящему существующее, имеющее форму.       — Одно дело — быть свободным, другое — из-за своей свободы делать несвободными людей вокруг, — наконец, ответил Хëнджин, наблюдая, как Ëнбок напротив борется своими кошачьими лапками с последней лапшой. — Это так хрупко и неочевидно — то, что чувствует другой.       Хëнджин зачерпнул ложкой мороженое, которое им принесли.       — Поэтому, наверное, люди чувства прячут, как будто бы это что-то ворованное или запрещенное, — Ëнбок положил палочки, взял ложку и полез к шоколадному шарику в чашке Хëнджина, игнорируя свой. — Как будто любовь может кого-то ранить, как будто быть любимым тобой — это что-то позорное, и ты своей любовью можешь унизить… по крайней мере, сильно задеть… любимого.       Хëнджин кивнул.       — Причём когда это не касается важного тебе человека, как-то всё равно, чьи чувства будут задеты, и можно вести себя… как-то свободнее, так иногда даже проще построить отношения, когда никто особо не переживает. Да и не любит. Но когда это… кто-то дорогой… — мороженое таяло на подвижном языке.       — То всё сразу усложняется, — Ëнбоку шоколадное понравилось больше, чем своё клубничное.       Хëнджин закивал и головой, и ложкой, и вновь зачерпнул мороженое:       — И перестаëшь понимать, как вообще себя вести, что значит реакция этого человека, что он думает. Вообще непонятно, что чувствует другой. И как не разрушить то хрупкое, что уже создано.       Юна не успевала за их цепляющимися друг за друга мыслями и не всегда понимала, к чему они всё это говорят, поэтому молча следила за разговором.       — Это как в том стихотворении… Которое Вы показывали… Ну, помните?       Хëнджин поднял на Ëнбока взгляд, на секунду задумался и тут же улыбнулся:       — Которое с игрой созвучий?       — Да, — Ëнбок радостно закивал, протягивая руку, чтобы дать Хëнджину пять, и тот тут же ответил. — Типа «говоришь — непогода, но ведь сейчас ясно, говоришь — чувств нет, но чувства есть»*.       — А ещё помнишь строчку «слышу, кто-то на реке поëт»? Мне она нравится, потому что чувство далекости, отделенности друг от друга — оно какое-то ну очень щемящее. То есть герои ведь и физически, и духовно далеко друг от друга — девушке слышен один голос, только пение, и по нему узнаётся, даже больше угадывается тот, кого она любит…       Ëнбоку нравилось, как Хëнджин жестикулировал. Грациозно двигались длинные пальцы, касались пухлых губ, снимали с них слой розовой кожи.       — В общем, непонятно, что он чувствует и как дотянуться до него, — Ëнбок наконец опустил глаза на своё мороженое и заметил, что оно совсем растаяло, — Черт, как авторам это удаётся, всего четыре строчки, — и он со звоном бросил ложку в чашку, нарочито резко откидываясь на спинку дивана.       Хëнджин был явно доволен этим эмоциональным заключением, он улыбнулся.       — Хоть это и грустно, — и немного нервно повёл плечами вперёд; странно, но именно лёгкая сутулось делала всю его фигуру изящной и свободной. — Но по-своему красиво.       — Мне кажется, лучше сразу всё рассказать, чтобы никто не мучился, — сказала Юна. — Может, на самом деле в человеке, которого любишь, нет ничего. Даже хрупких и только зарождающихся чувств.       Хëнджин пожал плечами.       — Ну, может.       Ëнбок снова уставился в телевизор, а Хëнджин — в мороженое.       Через некоторое время они попросили счет.       Совсем скоро море. Ëнбок, жалея остатки своего мороженого, приложил чашку к губам и выпил теплую сладкую жидкость.       Хëнджин заметил это движение краем глаза и случайно перескочил взглядом с телевизора, где герои после чувственного признания наконец целовались, на Ëнбока.       На уголках губ и острой впадинке над верхней губой осталось несколько сливочных подтеков.       Хëнджин почувствовал, как медленно переваривающаяся еда вдруг толкнулась в горло. Он опустил глаза. То, о чем он подумал, нет, о чем хотел подумать, отвратительно. Мерзко, что это не в первый раз. Тошнотворно, что Ëнбок успел поймать его взгляд и, может быть, что-то в нём прочёл. Губы—губы—губы—губы были отвратительные: слюнявые, красные, мягкие. ***       Хëнджин заехал на полупустую парковку у самого берега. Это было не очень популярное место даже в такую хорошую погоду, потому что здесь почти всегда поднимались сильные волны. Но сегодня было спокойно.       Он ещё не вытащил ключ, как уже услышал звук хлопнувшей двери и увидел в рамке лобового стекла мальчишку, стягивающего с себя олимпийку сразу вместе с футболкой.       Ëнбок всегда делал что-то странное. Но у него это получалось так естественно, что странное вдруг казалось нормальным, а то, что все вокруг называли обычным и приемлемым, начинало казаться лживым, стыдным и неправильным.       Юна не торопилась открывать дверь.       Она устало улыбнулась:       — Он же даже плавки не перео… Хëнджин-а!       Дверь хлопнула, Хëнджин скинул обувь и побежал к морю, белая рубашка взвилась на фоне голубого неба и медленно, как белая птица, опустилась на песок.       Хëнджин слышал, как Ëнбок что-то радостно и нечленораздельно кричал, видел, как он, смешно забежав в море и поднимая большие брызги, вдруг юркнул рыбкой под воду. Он исчез надолго, видимо, уплывая от берега.       Хëнджин погнался за ним.       Наконец, из воды вынырнула знакомая чёрная макушка. Хëнджин поднажал и почти догнал его, но Ëнбок приплыл к буйку первым.       — Ну что? — Ëнбок провёл ладонью по лицу и откинул мокрые волосы назад. Веснушки особенно выделялись на освещенной солнцем мокрой коже. Сегодня Ëнбок их не замазал, видимо, потому, что крем всё равно бы смылся в воде. Но Хëнджину хотелось думать, что это из-за него. Возможно, Ëнбок знал, какими красивыми они ему казались. — Что? Я австралиец, конечно, я люблю плавать. Это к Вам у меня вопросы.       — А я разве не рассказывал, что родители заставляли меня заниматься плаванием? — Хëнджин уцепился за буëк.       — Может, у нас всë-таки одни родители?       — Тебя тоже заставляли?       — Да, я просил отвезти меня купаться, а они пихали меня в бассейн. Мол, так хоть медали можно заработать, не то что в море веселиться, — Ëнбок лëг на спину, чувствуя лëгкое течение, подталкивающее его к берегу. — Так мне называть Вас хëном?       Хëнджин замер, но тут же почувствовал, как что-то тяжелое и сладкое тянет его вниз. Он оттолкнулся от буйка, тихо подплыл к мальчику, наблюдая, как его сверкающая на солнце грудная клетка медленно, в такт лёгким волнам, поднимается и опускается над водой.       Подплыв достаточно близко, Хëнджин резко зажал Ëнбоку нос и рот, чтобы тот случайно не глотнул воды, и опустил его под воду, но почти тут же вытащил.       Ëнбок недолго смотрел на него ошалелым взглядом и вдруг, широко улыбнувшись, вцепился в его волосы в ответ, так что фраза Хëнджина «хëн, говоришь?» и хитрая улыбка ушли под воду вместе с ним.       Наглотавшись, Хëнджин кашлял и смеялся одновременно, пытаясь при этом держаться на плаву. Ëнбок старательно грëб от него к берегу, и Хëнджин, совсем раззадорившись, вновь погнался за ним. Нужно было проверить. Просто проверить.       Он поймал Ëнбока за ногу и дернул на себя, грудь к груди — тело мальчика в его руках миниатюрное, но твëрдое и сильное — они боролись, смеялись, задыхались, Ëнбок отпинывался, Хëнджин держал его и ерошил чëрные отросшие за год волосы, хохотал уже через силу, чувствуя, как болят мышцы пресса, провел пальцами по соску, Ëнбок как-то неестественно дернулся, выгнулся и случайно толкнулся в его пах поясницей.       Хëнджин почти сразу возобновил на секунду прервавшийся смех, не слишком заботясь о том, чтобы прозвучало правдоподобно, хлопнул Ëнбока по плечу, мягко отпустил его и поплыл к берегу.       — Ладно, долго лучше не купаться… — он обернулся, но взгляд отвел. — Вода всë-таки ещё не до конца прогрелась.       И широкими бросками поплыл к берегу.       Его опять тошнило, живот скручивало какое-то мерзкое чувство, руки обмякли, как будто тело было на грани обморока, так что он едва дождался момента, когда ноги коснулись песка.       Юна подала ему полотенце. Хëнджин молча принял его и поцеловал девушку в висок. Она замерла, обвила его шею и смяла губы своими.       Ëнбок опустил взгляд. Он продолжил невыносимо долго идти, наблюдая, как ступни продавливают песок и между пальцами застревают ракушки. Он вышел из воды, сосредоточил всё внимание на своем рюкзаке и стал рыться в нём, забыв, для чего предназначены все эти вещи. Наконец, он сообразил, что можно достать полотенце, чтобы вытереться, воду, чтобы попить, телефон, чтобы посмотреть время. Он выбрал воду, сел на край полосатого красно-белого одеяла и принялся открывать бутылку.       Слева продолжалось копошение, и Ëнбок не хотел представлять, что там происходит, хотя он знал — ничего не происходило, может быть, Юна искала что-то в сумке.       Хëнджин тоже не знал, что там делала Юна. Он медленно вытирал лицо и грудь полотенцем. Он напрягал взгляд, чтобы тот не скользнул вправо — к Ëнбоку.       Между ними что-то проросло, вроде стены из плюща, и они ощущали друг друга как-то частично, с разрывами и помехами. Не так, как раньше. Не так, как несколько минут назад.       Ëнбок услышал звук быстрого поцелуя.       Продавил пластик ногтем.       Бросив бутылку в песок, он лёг на живот и подставил спину солнцу. Но небо резко затуманилось, потемнело, и вместо покалывающих игл солнца по спине поползли холодные облака.       Ëнбок услышал звук открывающегося тюбика.       — Намажешь меня?       Шорох больших ладоней Хëнджина по её телу, влажность крема, которая будто бы тоже превратилась в омерзительный звук.       Ëнбок следил за муравьём, похожим на маленького странника в дюнах. Для него — необъятных, для Ëнбока — рушащихся за один его выдох. Мальчик был для муравья ветром, карой и судьбой. Муравей не знал, что его ждёт за тем песчаным холмом, Ëнбок не знал, что его ждёт за этим морем. Но, может быть, кто-то, кто был больше него, знал.       Он по привычке повернулся к Хëнджину, уже открыв рот, чтобы рассказать про муравья. Учитель теперь сидел на краю пледа и читал книгу. Ветер листал вместе с ним страницы. Белая хлопковая рубашка закрывала спину, по бёдрам и икрам медленно ползли капельки солёной воды.       Ëнбок впервые удержал слова при себе, как будто они были только его, как будто они не возникали только благодаря мыслям о Хенджине и в воображаемом обращении к нему.       Возвращая взгляд к муравью, он столкнулся им с Юной, которая резко опустила глаза. О чем-то подумала, закрыла свою книгу, приподнялась.       Обхватив Хенджина за талию, она прижалась губами к его плечу и заглянула в роман, который он читал.       Ëнбок отвернулся. Следующие полчаса он включал и выключал телефон, наблюдая за тем, как сыплется песком между его пальцами время.       Он вдруг представил себе, что было бы, прими он помощь от учителя. Они бы вместе выбрали ему факультет, и Хëнджин бы взял на себя оплату обучения? Переводил бы ему деньги каждый семестр? Приносил в конверте? А сам бы загибался на работе и строил отношения с Юной? Ëнбок резко остановил себя. Вот оно что. Дело было не только в том, что Ëнбок ни за что бы не позволил Хëнджину отказаться от свободы, которую он только-только стал нащупывать, и продолжить заниматься тем, чем ему заниматься совсем не нравится. Ради Ëнбока. Да кто он такой, чтобы ради него идти на подобное. Но дело было не только в этом. Он вдруг осознал, что их с учителем ничего не связывало. Ëнбок не мог назвать это дружбой, по крайней мере, со своей стороны. И даже если назвать то, что происходило между ними, так, разве друзья оплачивают друг другу огромные университетские счета? И идут на работу, которая не приносит им счастья? Вот в чëм была главная странность. Как можно принять такую помощь от того, с кем он, может быть, будет видеться от силы раз в месяц?       Он мельком оглянулся назад. Юна всё так же лежала у Хëнджина на плече. А тот листал страницу за страницей, как будто и вовсе не читал.       Нет, Ëнбок должен справиться со всем сам. И, может быть, когда у Хëнджина всё наладится и он позволит себе заниматься тем, что ему нравится, когда Ëнбок перестанет нуждаться в материальной поддержке, отделается от отца и тоже найдёт свой путь, он сможет признаться Хëнджину. По крайней мере, ему будет не стыдно. Только за одно — за то, что он мужчина. Но тут Ëнбок действительно ничего не мог изменить.       Он лëг на согнутые в локтях руки и улыбнулся, смотря, как песчинки перекатываются на ветру. Всего лишь четыре года. Не так много по сравнению с тем, сколько они не знали друг друга.       Юна вдруг заëрзала и протянула:       — Хëнджин-а, ну чего ты всё читаешь? На море же приехали.       Только об одном мальчик не сразу подумал. Учитель мог… жениться. И тогда у Ëнбока не будет ни единого шанса. Тогда он даже признаться не сможет.       Стало так больно в груди, что она будто онемела. Ëнбок вдавил ногти в ладони, пытаясь отвлечь боль от сердца.       — Ну, Хëнджин-а… — снова Юна.       Ëнбок подскочил.       — А вы не собираетесь оставаться на ночь?       Хëнджин обернулся на этот вопрос, Юна, не поднимая голову с его плеча, тоже посмотрела на Ëнбока. Она отреагировала так радостно, как будто ждала этого:       — Правда, Хëнджин-а, почему нет? Здесь хорошо, как можно так быстро уезжать?       — Ëнбоку завтра нужно на церемонию выпускников, там же им ещё номер репетировать, мы просто не успеем, придётся вставать часов в пять утра…       — А, так я и не собирался оставаться. Меня отец убьёт, у него на ночные тусовки бзик.       — Ну тогда зачем ты спросил? - учитель снова повернулся к нему спиной. Он ещё никогда так не разговаривал с мальчиком.       — Так я бы сам поехал с вокзала, а вы оставайтесь.       Хëнджин не мог понять, чего Ëнбок хочет и зачем он это делает.       — Ну что, Хëнджин-а?       — Что — что?       — Всё хорошо, я нормально доеду, — снова вставил Ëнбок. — Мы здорово развлеклись, спасибо, учитель Хван, Юна-нуна.       Хëнджин и так чувствовал себя странно, как будто любая мелочь сейчас может задеть его, как песчинка открытую рану, а теперь он и вовсе был зол, и злость впервые была направлена на Ëнбока. Он молча смотрел, как тот собирает сумку, надевает олимпийку, завязывает шнурки.       Юна принялась накручивать волосы Хëнджина на палец. Подбородок Хëнджина дëрнулся, он посмотрел на Ëнбока в последний раз и, отвернувшись от него, поцеловал Юну в висок:       — Ладно, правда можно остаться.       — И остановка здесь близко, — выдохнул мальчик, закидывая рюкзак на плечо. — Спокойно доеду до вокзала.       Хëнджин так сильно сжал шею Юны сзади, что она пискнула, и он заглушил этот мышиный звук быстрым поцелуем в зубы.       — Ладно, я тогда пойду, — Ëнбок опускал и поднимал шторку уведомлений в телефоне. Он услышал, как Хëнджин с Юной поднялись с одеяла. И додумался сделать вид, что покупает билеты на электричку онлайн. Всё было так неловко, они долго не находили, что сказать.       Хëнджин приобнял Юну за плечи и быстро посмотрел на Ëнбока.       — Проводить тебя?       — Нет, я сам, — мальчик выключил телефон и помахал рукой, в которой его держал. — Ладно. До свидания.       Идти под их взглядами было неловко. Ëнбок надеялся, что они давно отвернулись. И действительно, когда он оглянулся под предлогом того, чтобы помахать в последний раз, на него слепо смотрели две спины.       Автобус приехал быстро. Через полчаса Ëнбок уже сидел в электричке.