U Untold

            Закат исчезал медленно, с какими-то немыслимыми кровавыми страданиями, заливающими всё вокруг. Это был не золотой — скорее, красный час.       Ëнбок слушал что-то меланхоличное и не мог перестать думать, хотя уже час ходил по кругу — мыслями туда и обратно. Но, чем дольше ходил, тем больше его затягивало. Он надеялся, что это был не круг, а спираль, и в конце концов можно добраться до центра. Хорошо там будет или нет — это его не волновало.       Хëнджин был странным. И Хëнджин что-то почувствовал — тогда, в воде. Но у Ëнбока воспоминания обо всём дне, взятые от начала и до конца, зафиксированные с точностью врача, делающего запись о времени остановки сердца, — эти воспоминания не складывались в ответ, что же именно он мог почувствовать.       Хëнджин был раздражен с утра. Тогда Ëнбок и подумать не мог, что раздражение направлено на него, но сейчас… действительно, с чего он взял, что он не может раздражать учителя?       Хëнджин пожалел, что пригласил его? Но как он мог пожалеть, если они вместе? Это не укладывалось в голове после всего, что они перечувствовали, находясь рядом друг с другом. Точнее, он перечувствовал. Ëнбок.       Хëнджин поддержал его в том разговоре в кафе.       Ëнбок вдруг очнулся, оторвал лоб от окна и взглянул на своё отражение. За окном было уже темно — и так далеко от моря. Мальчик скривился: с какой глуповатой скрупулезностью он собирал каждый взгляд и каждое словечко.       Словечко. Раньше он так никогда бы не подумал о том, что связано с Хëнджином. Кажется, он относился к Хëнджину слишком серьезно. Это было тяжело, больно, мучительно. И всë-таки — каждое слово. Никаких словечек. Не с ним, не о нём.       Так вот, Хëнджин поддержал его в разговоре. И, вроде бы, ему было интересно. Раньше Ëнбок не стал бы сомневаться в этом. Но сейчас казалось, что всё, что было тогда, лишь казалось, и чем больше Ëнбок об этом думал, тем сильнее мутное стекло памяти размывало лицо Хëнджина, его приподнятые брови, его пухлую полуулыбку, согласный взгляд — нет, кажется, было что-то другое. Он просто мог не так запомнить. Наверное, были опущенные глаза, равнодушный кивок, ковыряние ложкой в мороженом, обыкновенная усталость. Но и этого, кажется, не было.       Он мог поддержать просто потому, что Ëнбок ученик, он младше. Мальчик снова отдернул себя. Нет, это было чересчур больно. И Хëнджин не такой. Он никогда так не относился к Ëнбоку.       Хотя, с другой стороны, а как он относился? Как можно было относиться к мальчишке, который не знает, чего ему такого нужно от этой жизни, который притворяется, что ни от кого не зависит и ни на кого не равняется, а на деле продаёт себя родителям за деньги и хоть сколько-нибудь человеческое слово? И продолжит, потому что он жалкий. Потому что он боится остаться без гроша в кармане. О мальчишке, который в их первую встречу сбегал от каких-то бандитов, а во вторую обматерил, который курил, ошивался непонятно где и непонятно с кем.       Поезд качнулся, и Ëнбок ударился лбом о стекло.       Хëнджин что-то почувствовал. И Ëнбок тоже. Как минимум то, что Хëнджин был напряжëн. Хотя ему могло померещиться, потому что он сам был на взводе.       Учитель никогда не целовался при нём с Юной. Сегодня он это сделал как минимум пять раз. Ëнбок не мог вспомнить выражение его лица — просто потому, что в те моменты старался не смотреть. Но тень Хëнджина, которую Ëнбок себе представлял, его смутный образ, вдруг показались злыми, враждебными. Словно Хëнджин делал это специально. Или просто хотелось так думать, потому что признать его нежность к Юне было бы больнее?       Перед глазами поплыли их касания, на музыку в наушниках накладывались отвратительные звуки поцелуев.       Да, отвратительные.       Вдруг увиделось в одном из воспоминаний легкое искривление на лице Хëнджина — как будто в тот момент Ëнбок заметил это, но не придал значения и забыл, а сейчас вновь выхватил из темноты памяти.       Искривление коснулось губ, пошло по щеке, отразилось в глазах — лицо Хëнджина напоминало лицо человека, который увидел что-то неприятное. На что Хëнджин смотрел в тот момент, тогда, когда они уже собирались вставать из-за стола?       Ëнбок оттягивал эту мысль, как пружину, но в конце концов не удержал. На него. На него самого. Хëнджин смотрел на Ли Ëнбока. Отвратительного пубертатного педика, которому нравился учитель. И вдобавок ко всему это грязное веснушчатое лицо. Вот на кого он смотрел.       И значит тогда, случайно коснувшись его в воде, Хëнджин испытал… отвращение.       Ëнбок выдохнул. Это был центр спирали, из которого невозможно вернуться назад и обдумать заново, потому что Ëнбок упал — а вместо точки оказалась какая-то зловонная яма, из которой не выбраться.       Он начал вспоминать, и воспоминания накручивались одно на другое, сдавливали друг друга, разрывали. Их клочки медленно падали в яму, в которой он лежал. Он вспомнил, как учитель предлагал свою помощь. Каким же слабым мальчик ему казался — и каким невыносимым. Ëнбок хотел, чтобы Хëнджин наконец стал заниматься тем, что ему по-настоящему нравится, но из-за него же ему пришлось бы делать то, что он не любил. Ëнбок знал, что Хëнджин слишком добрый — он сам себе не признается в том, что на самом деле не хочет и не должен помогать. И переломит себя, не заметив.       А Ëнбок, чëрт возьми, даже не знает, чем в этой грёбаной жизни хочет заниматься. У него нет никаких больших целей, никаких сильных увлечений. Кроме одного. Потому что всё, что он может — вертеться вокруг Хëнджина, домогаться его своими влюблëнными глазами и принимать доброту за что-то неизмеримо большее. Неизмеримо. Как он вообще мог думать о Хëнджине так. Как он мог заниматься этим в ванной, представляя его лицо. Трус, неудачник, извращенец.       Ëнбок видел, как светлые воспоминания с Хëнджином чернели, но ничего не делал. Просто смотрел. И уже не мог отличить то, что было, от того, что он выдумал. Казалось, ничего и не было.       Всё то сокровенное, что Ëнбок мечтал сделать с учителем, нежное, настоящее, невозможное, упало с ним, утонуло в грязи. Оставалось только копаться во всём этом, пытаясь найти хоть что-то выжившее. Но у него не получалось.       Ëнбок услышал вскрик, почувствовал содрогание. И запоздало понял, что так на что-то отреагировало его собственное тело.       На колене лежало нечто. Чья-то морщинистая рука. Ëнбок снял наушник и повернулся к тому, кто сидел рядом с ним.       — Мальчик, ты почему один? — улыбка чёрными зубами. — Разве можно в такое время…       Ëнбок почувствовал что-то зловонное от мужчины. Это было оно. Отвратительное, грязное. Желание. Он подскочил, схватил рюкзак и пошел мимо сидений. Из вагона в вагон, до последнего. Сердце колотилось от страха. Это был не адреналин. Этот страх парализовывал. Хотелось замереть, притворившись мёртвым. Нет, хотелось большего. Вырвать из себя все органы, по которым циркулировала боль. И вздохнуть спокойно. Хотя бы один раз. Без самого себя. Хотя бы раз не чувствовать своего присутствия рядом.       Он стоял, покачиваясь, как тряпичная кукла, перед дверями.       Не выдержав качки, чувствуя, как слабеет и лишается воли тело, Ëнбок опустился на корточки. Пришлось напрячь силы, чтобы обнять себя за плечи.       Морщинистая рука. Вот как выглядели его чувства к Хëнджину. Чёрные зубы. Похоть. Змеиный язык, облизывающий губы.       Ëнбок не мог представить, что его может коснуться кто-то, кроме Хëнджина, что к остальным людям можно испытывать что-то, кроме отвращения, что Хëнджин мог заметить его мерзкие чувства, что из-за этого всё изменилось между ними, что он потерял Хëнджина, что Хëнджин, он, я…       Поезд вдруг стал замедляться, качнулся в последний раз и остановился. Двери перед Ëнбоком открылись. Засветили фонари вокзала. Между ним и платформой была чëрная дыра, напоминавшая о чём-то. Страшная и завораживающая. Она расплывалась, сужалась и расширялась.       Показалось, что кто-то постучался в дверь пролёта.       Продолжая сидеть, чувствуя неустойчивость платформы, Ëнбок достал из кармана телефон и набрал Хëнджина.       Долгие гудки. Ещё раз.       Гудки. Ещё раз.       Гудки. В последний раз.       Ëнбок отнял телефон от уха и, посмотрев в экран с надписью Вызов, прижался к нему лбом. Пальцы почему-то скользили и едва удерживали телефон, всё было мокрое и слюнявое. Он не понимал, почему так.       — Ëнбок-а?       Это был первый звук, который он услышал достаточно отчётливо. Вторым был тяжелый выдох поезда.       Ëнбок поднял рюкзак с пола и выскочил на платформу. Двери за ним закрылись, через минуту поезд тронулся.       — Ëнбок-а?       Хëнджин сел на край кровати, напряжëнно вслушиваясь в молчание.       — Что такое? — Юна обняла его сзади, она всё ещё была липкая, горячая и пахла вином. — Хëнджин-а, ты так быстро остыл, холодный…       Хëнджин услышал всхлип.       Отбросив чужие руки, он подскочил, вытерся первыми попавшимися салфетками, взял рубашку со стула, надел трусы, стал натягивать штаны, зажимая телефон между плечом и щекой, и, только выбежав из номера, вспомнил спросить:       — Ëнбок, где ты?       Ему не отвечали.       — Ли Ëнбок!       То, что он в этот момент сбегал по лестнице, хоть немного отвлекало. Эхо шагов возмещало тишину в трубке. Иначе можно было сойти с ума.       — Ëнбок, я в машине, где ты? Твою мать!       Он услышал дрожащий захлебывающийся выдох.       — Какой-то вокзал…       — Спроси у того, кто рядом, — Хëнджин завёл машину.       — Я…       Звонок прервался. Хëнджин посмотрел в экран — звонила Юна.       — Чëрт!       Он сбросил и снова набрал Ëнбока.       — Пожалуйста, ответь, ответь, ответь, ответь.       Ответил.       Хëнджин надавил на педаль и зажал ладонью рот, сдерживая ругательство.       — Ëнбок, попробуй узнать, на каком ты вокзале.       — Я вижу табличку, — он выдавливал по слогам, но не плакал. Это было что-то другое. Как будто говорил немой. Наконец, он назвал вокзал.       Хëнджин набрал адрес в навигаторе.       — Ëнбок, не отключайся. Я здесь. Навигатор показывает два часа. Это быстро, Ëнбок. Слышишь?       Никто не отвечал. Хëнджин со всей силы нажал на педаль, машину немного повело. Он выдохнул, сдавил руль, собрался и смягчился.       — Скажи что-нибудь, Ëнбок-а.       — Я здесь.       Они ненадолго замолчали. Но Хëнджин не мог слушать эту тишину — он начинал нервничать.       — Ëнбок-а, — начал он, но голос дрогнул. Хëнджин сдавил пальцами горло, заставляя его работать нормально. — Я недавно прочёл Ким Эона, — молчание. — Всë хотел тебе рассказать. — это было невносимо. — М?       — Умг.       Звук был простой, но Хëнджин немного успокоился.       Он стал читать по памяти. Развалившееся пианино... восстанавливается, И разбросанные шарики снова собираются вместе, Капли дождя снова становятся облаками.       В трубке послышался низкий, замедляющийся, глубокий выдох. Брошенный бейсбольный мяч возвращается к питчеру. Выпущенные пули аккуратно возвращаются в обойму. Исчезают следы ножа, и резаные раны заживают. Стрелы, попавшие в цель, Яростно разрывая воздух, Ложатся в колчан. Когда к протестующим проплывет назад бутылка С горючей смесью и камень зависнет в воздухе, Тело утопленника выпрыгнет из воды и С глубоким вздохом обретёт спокойствие.       Послышался низкий смешок. Хенджин улыбнулся. Он плавает. Его автофургон, что прокладывает путь, Пока море не разбушевалось, Не знает о событиях, Которые только что произошли. Волны потихоньку разглаживаются, А я потихоньку возвращаюсь в свой родной город.       Фары высветили табличку. Направо. Лучник снова поднимает лук, Чтобы попасть в цель.       — Не понимаю, как Вы запоминаете так много… — его голос звучал уже спокойнее.       — Не всё. И не всегда. Только когда что-то очень нравится. И когда отзывается.       — Ага, конечно.       Хëнджин улыбнулся через силу, как будто мальчик мог увидеть. Пошëл мелкий дождь. Те облака, что собирались днём на спине Енбока, наконец наполнились и пролились дождём.       — Ëнбок, ты тоже много знаешь из поэзии.       Мальчик промолчал, но Хëнджину показалось, что он надул щëки.       — Хëн… я немного хочу спать, глаза слипаются.       — Где ты?       — В туалете, — снова низкий полусмех.       Хëнджин редко разговаривал с ним по телефону — только чтобы спросить, где и когда можно встретиться. Поэтому он вновь удивился, какой у Ëнбока низкий приятный голос. Возможно, он всё ещё менялся, так как Ëнбок взрослел.       — Тогда поспи немного. Я скоро.       Ëнбок сидел на полу, облокотившись о стену кабинки и положив голову на плечо, держа между ними телефон. Он действительно засыпал.       — Включить тебе какую-нибудь музыку?       — Мхм.       Хëнджин нашёл что-то спокойное, обычно он под это рисовал.       Он провёл пальцами по волосам. Спустя время он наконец выдохнул так, что дыхание полностью выровнялось и не нужно было делать коротких болезненных вдохов.       Через полчаса он слегка приглушил музыку. В трубке едва слышалось сопение.       Хорошо, что Ëнбок спал и для него время не тянулось так же, как для Хëнджина. Когда он свернул на парковку у вокзала, он чувствовал на себе все 3000 порезов.       Хëнджин пробежал весь вокзал в несколько мгновений.       — Ëнбок-а.       Аккуратно постучал в единственную закрытую кабинку.       Мальчик медленно встал, защелка лязгнула. Ëнбок не смотрел на него.       Хенджин взял маленькую ладонь и повел его к машине, чувствуя, будто ведёт за собой не человека, с которым произошло что-то плохое, а провинившегося ребёнка.       Они уже проехали какое-то время, когда Хëнджин сказал:       — Заедем в ближайшую гостиницу. А то меня могут оштрафовать.       Ëнбок быстро взглянул на него и вновь опустил голову.       — Почему ты выглядишь таким виноватым? — спросил Хван прямо.       Ëнбок пожал плечами и запоздало мотнул головой. Помедлил. Хëнджин больше ничего не говорил, но Ëнбок чувствовал, что он ждёт. Всегда знал, когда он ждёт.       — Из-за меня Вы могли попасть в аварию.       — И всё?       — Я ненавижу просить о помощи.       — Почему? — Хëнджин отчего-то воспринял это ненавижу на свой счёт, хотя разумом он понимал, что это не так. Иначе Ëнбок не позвонил бы.       — Потому что за всё нужно платить.       — И мне заплатишь? — Хëнджин не дождался ответа, потому что знал, каким он будет. — Кто тебя этому научил?       — Не знаю… — Ëнбок стал обдирать кожу на кутикулах. Хотелось это остановить, отдернуть его руки, но Хëнджин сдержался. Он ещё никогда не видел Ëнбока таким… он не мог найти слова для того, что видел. — Родители всегда говорили, что так в жизни работает. И должно работать, это правильно. Поэтому когда я что-то просил, я знал, что мне нужно будет отдать в ответ, из уважения, или из любви, ну или из принципа. Но, вообще-то, они не тираны, мои родители, а то Вы подумаете, — Ëнбок усмехнулся и посмотрел на Хенджина, тот почему-то был очень серьёзным. Дорожные огни задели его профиль, — это работало и в обратную сторону. Если они что-то просили у меня, выиграть конкурс там, посуду помыть, с каким-то богатеньким сынком подружиться, то всегда отплачивали. Иногда даже с процентами, — Ëнбок засмеялся, закрывая глаза ладонью. Голова разрывалась.       Хëнджин молчал. И от этого почему-то стало немного спокойнее. Он снова начал засыпать.       Хëнджин закрыл окна и включил обогреватель.       — Учитель.       Ëнбок сказал это так неожиданно своим хриплым голосом, что Хван дëрнулся.       — М?       — Мы будем видеться, когда я поступлю в университет?       Они ещё ни разу не говорили об этом так прямо. Хëнджин предлагал свою помощь, но никак не обозначал то место, которое он будет занимать в новой, взрослой жизни Ëнбока. Боялся обозначать, потому что не знал, нужно ли это мальчику. Не подумает ли он, что Хëнджин навязчив, что ему что-то надо, что он, проще говоря, отвратителен. А теперь Ëнбок сам спрашивал об этом так прямо, так искренне. Так беззащитно.       — Конечно, Ëнбок-а… — Хëнджин запнулся, сам не зная, почему, — ты ведь будешь приезжать сюда к родителям.       Мальчик молча кивнул. Оба почувствовали боль. Это была именно она, без всяких примесей, обыкновенная и сильная. Хëнджин больше ничего не мог сказать. Он не мог дать никаких обещаний. Ему, возможно, предстояло донести до родителей то, что он не хочет строить преподавательскую карьеру в университете, и никогда, на самом деле, не хотел. А ещë ему нужно было понять, чем ему на самом деле нравится заниматься.       И хотя это всё было ещё очень смутно, он, мельком взглянув на Ëнбока, отвернувшегося к мелькающей за окном чёрной дороге, не удержался и сказал:       — Может быть, я подам документы на второе высшее. В Сеульский Институт Искусств.       Он смотрел на дорогу, но уловил, как Ëнбок поднял голову от стекла и обернулся к нему. Он знал, что мальчик смотрит удивлённо и взволнованно. Потому что это означало, что, если у Хëнджина всё получится, они… будут хотя бы жить в одном городе и видеться немного чаще.       — На Изобразительные Искусства?       — Думаю, да.       — Жалко, что там нет факультета Управления бизнесом, — Ëнбок попытался пошутить, но вышло опять как-то больно. Они ненадолго замолчали.       — Я всë ещë… предлагаю свою помощь, Ëнбок-а, — сбоку от Хëнджина раздался шорох, — ничего не говори. Просто подумай.       В номер оба зашли уже полуспящие, упали на одну кровать, хотя рядом стояла дополнительная, поменьше — этот номер на троих был единственным свободным — и уснули.       Ночью Хëнджин открыл глаза от того, что очень хотел воды. В горле было сухо от вина, которое он выпил с Юной. Он пошевелил плечами, как будто заново чувствуя своë онемевшее тело. Рядом тоже послышалось шевеление. Хëнджин хотел повернуть голову, но остановился. Он уже раздумал вставать за водой, потому что не хотел разбудить спящего мальчика.       Но мальчик не спал.