U Untold

      Хëнджин едва выдержал два часа церемонии. Все были возмущены тем, что аттестаты так и не выдали — последний экзамен в этом году был слишком поздний, школа не успела подготовиться к финальным мероприятиям, директор бегал и потел, как лошадь, но его суетливые потуги не помогли. На несколько минут стадион был захвачен таким громким возмущением выпускников и родителей, что у Хëнджина снова заболела голова. Директор озвучил имена тех, кто лучше всего справился с экзаменами — среди них был и Ëнбок — но не вызвал на сцену, потому что нечего было вручать.       Когда это всё закончилось, Хëнджин тут же вызвал такси и поехал домой. Было невыносимо жарко. Он невыносимо устал. Поднимаясь в лифте, написал Юне, когда её нужно забрать. Она ответила, что ещё погуляет по набережной и походит по магазинам, поэтому Хëнджин может не торопиться. Он закрыл дверь и, не раздеваясь, не снимая туфель, разве что ослабив галстук, повалился на диван. Дотянулся до пульта от кондиционера, нажал на кнопку, отбросил на пол. Стук пластика о паркет. Тело было способно исполнять только самые простые приказы.       Зато сознание, чувствуя, как постепенно остывает воспалëнный мозг, начинало высвечивать во тьме разные картинки. Плечо Хëнджина опять обожгло — как будто кончик свечи коснулся. Он представил кончик свечи, но только чтобы перекрыть этим другой образ. И другой образ, конечно, в конце концов взял верх. Пухлые губы, прижимающиеся к его коже. Маленькие ладони, едва касающиеся его руки, почти замершие в воздухе — лишь бы не разбудить.       Сознание представляло губы и ладони как отдельные части тела, вокруг них всё было темно, они как будто никому не принадлежали. Тогда Хëнджин чувствовал только их — и не чувствовал полностью их обладателя. Если представлять это так, то ничего страшного — просто губы и просто ладони, чьи-угодно. Только он подумал об этом — и представил самого Ëнбока, его всего, таким, каким ещё никогда не видел и не увидит. Прямо перед ним, на какой-то фантастической голубизне прохладных складок, представил всё его тело всем своим телом. Кто-то за Хëнджина реагировал на приказы горячей плоти. Воздух не остывал. Он медленно расстегнул слегка прилипающую к телу рубашку, все пуговицы, одну за другой. А следом за ними, не заметив разницы, пуговицу брюк. Повёл напряжённой, как-то неестественно выгнувшейся рукой по груди с редкими капельками пота. Медленно, но не чтобы оттянуть удовольствие, его не было — одна сплошная боль, которую необходимо заглушить, а чтобы дать себе шанс остановиться — и спасти себя от самого себя. Он дотронулся — до себя. Внутри всë тут же взорвалось и рухнуло вниз, придавленное тяжестью горячего воздуха. В груди было так тесно чему-то большому, что оно могло разорвать кости, мышцы, кожу. Так тесно, будто Хенджин был на шаг от смерти.       Удовольствие было сумасшедшим и настолько неожиданным, что Хенджин сознался сразу — он ждал именно этого. Коснуться себя, думая о нём.       Там было грязно. Подумать только — эта грязь предназначалась ему — Баоюю, Антиною, Ганимеду. Дар, который не хотело бы получить ни одно божество.       Но мальчика звали иначе, и вчера он сам сошёл с небес. Вчера он сам позволил так думать о нем, заворачивать в складки простыни и пачкать своими мыслями.       Хëнджин не понимал, как он может обвинять Ëнбока. И не понимал, как может не обвинять.       И всё же, даже если Хëнджин думал о нём так, к Ëнбоку нельзя было прикасаться. Его кожа была селадоновой — под ней нежно просвечивали вены тонких голубых узоров. Оставь своё лёгкое дыхание — и узоры исчезнут под мутным смердящим пятном, дотронься — разобьётся вдребезги.       Ëнбок, беззащитно свернувшийся на голубых складках, стал отблескивать селадоновым цветом, он был ненастоящий, кукольный, но внизу всё снова запульсировало. Хотелось закрыть мальчика под стеклянным куполом и в то же время — облизать, чувствуя холод на языке. Образ стал расплываться, Ëнбок превращался в расплавленное золотое, в полупрозрачную жидкость, пачкающую простыни. Хëнджин откинул голову, изогнулся. Сквозь тяжëлое дыхание и сжатые губы едва прорвался стон — ему так хотелось наружу, но Хëнджин до последнего не позволял.       Дар, который вручила богу Тереза под направленными на неё золотыми лучами, — и бог не отвернулся от этого дара.       Но всë-таки это было хуже, чем экстаз. Ëнбок был мужчиной. И, если он чувствовал то же самое по отношению к Хëнджину, то Хëнджин как будто становился женщиной. Это, должно быть, отвратительно. Это должно было быть отвратительно. Хëнджин слабой рукой взял с журнального столика какой-то школьный лист. Его тело было уродливо, хуже, чем женское. Ëнбок не мог желать его. Он не мог целовать своими красными губами его твëрдые плечи, не мог спуститься ниже, не мог прикоснуться к его длинным пальцам, не мог вдохнуть запах волос — там. Как если бы до Лань Цайхэ, беззаботно спящего в цветах, дотронулись человеческие руки, обагрили своей кровью — кощунственно, бесстыдно, грязно. Хëнджин прикусил растрескавшееся губы и тут же слизал с них кровь. Она наверняка была густая, как акрил, и при желании ей можно было не только обагрить, но и рисовать багровые сонные маки на нежной коже. Хëнджин коснулся всё ещë твëрдой плоти листом, смял его, стал двигать рукой, быстрее, грубее, до боли, слегка касаясь плоти пальцами через бумагу, пропитывающуюся влагой, не сдержался, смял и откинул лист. Сжал себя ладонью, представляя, что на ней — ещё одна, чуть меньше. Он не успел сомкнуть губы, в тишине комнаты раздался глубокий стон. Пальцы на ногах поджались, Хëнджин двинул рукой ещё раз и обмяк. На глазах выступили слëзы. Он держал их закрытыми. И наконец погрузился в сон после тяжëлой ночи и жуткого дня.       Когда Хëнджин немного пришёл в себя, то почти не почувствовал стыда. Каким бы он ни представлял себе Ëнбока — селадоновым, мраморным, из словесного шёлка, из воздуха и света — Ëнбок всё равно был живым, и от его живого тела невозможно было отвернуться.       Да, выходило так, что Ëнбок был для него божеством, всё это время, — и Хëнджин любил божество, потому что иначе невозможно. Но всë-таки Хëнджин не имел права любить — такой любовью — именно потому, что перед ним было божество. Все эти месяцы он метался от одной мысли к другой. Или, скорее, так как он не давал им до конца сформироваться, метался от одного смутного сомнения к другому.       Но сейчас Хëнджин осквернил божество трижды. И, только осквернив, наконец понял, что Ëнбок действительно был для него божеством и что он любил это божество. Мысль сделала петлю, едва не расколов голову. Хëнджин выдохнул и медленно вытер всё до конца.       Смотря на себя, он почувствовал знакомую тошноту, схватил бутылку воды и залил ей слизняка, копошащегося в животе и ползущего к горлу. Теперь у него было достаточно смелости, чтобы признаться: эта тошнота была вызвана не отвращением к мальчику, к тому, что он одного с ним пола, к тому, что тогда ночью он дотронулся губами до его плеча, а отвращением к себе, к тому, кто хотел испортить Ëнбока. Кто хотел сделать всё то, что он сейчас сделал, и больше, и хуже. Сделать с ним, семнадцатилетним ребенком, который раз за разом отводил от него призрак одиночества, который учил его разговаривать с духами прошлого и веселиться с бесами в своей голове.       Хëнджин был поражён тем, насколько он до этого момента не понимал своих чувств, как путался в них, будто не его, и как одно начисто вытесняло другое — настолько, что он желание принимал за отвращение. Но этому было объяснение: Хëнджин слишком привык засыпать свои чувства помпейским пеплом, так что спустя время, когда он вдруг возвращался к ним, разгребая чëрную золу, там оказывались лишь полые очертания. И ему всегда представлялось, что есть, ради чего засыпать — ради родителей, ради того, чтобы никого не расстроить, ради того, чтобы всем казаться хорошим.       Как в повести Йенсена, где герой так испугался своих чувств к подруге детства, что… забыл о ней. Вытеснил из памяти. И еë лицо, мелькавшее перед ним каждый день — они были соседями — напоминало ему о каком-то барельефе Градивы, о несуществовавшей помпейской девушке, но не о ней самой.       Хëнджин мысленно всмотрелся в три маленькие скульптурки своего спящего мальчика — в три лика одного божества. В голубую, оскверненную им, в золотую, оскверненную им, в красную, оскверненную им. Они были грязные, но сперма легко стиралась. Под ней был его Ëнбок. И он не был божеством. Он был лучше, чем божество, потому что, даже поддавшись осквернению, оставался прекрасным.       Он не знал, что именно в Ëнбоке заставило Хëнджина считать его божественным, неприкосновенным. Просто таких, как он, Хëнджин никогда не встречал. Весь образ его был сплавлен из качеств, которых Хëнджин был лишён: бабочковая лёгкость, свобода, смелость, непредсказуемость, и всё это так гармонично подсвечивало тончайшие черты его лица, светилось нежным ореолом у линий тела. Что ещё могло сделать больное литературное сознание мечтателя, как не обожествить этого мальчика? Ведь на него нельзя было смотреть просто так — только через завесу, чтобы не ослепли глаза.       Но Ëнбок не был божеством. И стоять на постаменте, который ему воздвигли, было тяжело и одиноко. Хëнджин понял это только сейчас.       Он повернулся на бок, открыл глаза и увидел на столике немытый стакан. Он представил, как этот стакан падает и разбивается. А с ним фигурки — голубая, золотая, красная — падают и разбиваются. Если Ëнбок, будучи грязным, оставался прекрасным, то и Хëнджин, будучи грязным, был, наверное, не таким уж отвратительным. Он мог прикоснуться. Они могли прикоснуться — и никто не будет разбит. Потому что они не являлись ни мужчинами, ни женщинами, ни людьми, ни божествами. ***       Поздно вечером Хëнджин поехал за Юной. Он решил оставить главный разговор на завтра, а сейчас они просто молчали и меланхолично смотрели на дорогу под любимых Beatles. Хëнджину немного грустно, но счастья больше. Как было у одного китайского писателя — много добра, мало зла.       Парень чувствовал, как Юна всё чаще поглядывает на него — ей было всë-таки не так спокойно, она чувствовала любящей женской интуицией, что Хëнджин изменился. И теперь, кажется, навсегда.       — Ты выглядишь таким уставшим, но довольным, — наконец, сказал она. — С Ëнбоком всё получилось, успели к церемонии? Как вообще прошло…       Что-то тупое ударило под грудь — из лëгких вынули воздух. Мимо проехала большая фура, свет ударил в глаза, Хëнджин услышал удивленный вдох справа. Рука Юны коснулась его шеи.       — Хëнджин, что это?       Юна как-то больно царапнула ногтем, и на шее стало горячо. Она выставила ладонь перед Хëнджином, свет новой встречной машины выхватил кожу из темноты. На одном из пальцев была кровь. Хëнджин провёл по своей шее — его пальцы тоже были в крови.       Он вдруг почувствовал желание расчесать это место ещё сильнее. И вспомнил, как вспоминают на утро всё, что делали по пьяни ночью, что расцарапывал это место весь день. Но он даже не чувствовал боли. И ни разу не подумал, что шея чешется.       Кровь на белых пальцах в темноте была похожа на обыкновенные тени. Синяки на белой спине тоже напоминали сиреневые тени. Спина Ëнбока была вся в ссадинах. Там, в раздевалке. Тогда.       — Черт, блять, — Хëнджин сполз по креслу, руки почти отпустили руль.       — Хëнджин, дорога! — Юна схватила его за плечо и тряхнула.       — Нет, нет… — он через силу сфокусировал взгляд, кажется, немного пришел в себя, но не смог удержаться от того, чтобы на секунду не закрыть глаза ладонью. Страшно и невозможно было смотреть — на всё, что его окружало. — Нет… Юна… Как я мог забыть… Ëнбока… набери его, сейчас.       Юна нашла в телефоне Хëнджина контакт и нажала на вызов.       — Выключи музыку.       Она на удивлённо и слегка раздражённо посмотрела на него:       — А сам…       Но потом она увидела руки, которые так крепко держали руль, что вены прорезали кожу, так крепко, будто, если бы отпустили, Хëнджин бы тут же потерял сознание. Юна полностью выключила звук. В машине слышались одни гудки.       Когда Енбок не ответил на третий раз, Хëнджин на несколько секунд закрыл глаза. Чёрная дорога слепила.       — Мы заедем к нему, ладно? Ненадолго.       — Набрать в навигаторе адрес?       — Нет, я помню, — ответил он и нажал на педаль. ***       Хëнджин позвонил в видеодомофон. В щели между ворот виднелась машина, в окнах горел свет.       — Да?       — Здравствуйте, Ëнбок дома? — Хëнджин надавил пальцами на панель, будто пытался выжать из неё звук.       — Кто это?       — Да, изви… Эм, это его учитель, литературы, учитель Хван, Хван Хëнджин.       — А что такое?       — Простите, не мог бы он выйти ненадолго?       — Он ещё не вернулся.       — А, ладно.       Зелëная кнопка перестала гореть, звонок закончился. Хëнджин пошёл к машине на по-странному не-его ногах и резко остановился.       Он включил телефон — было почти двенадцать. Он вновь вернулся к домофону и позвонил.       — Да?       — Извините, но сейчас двенадцать ночи. Почему Ëнбок ещё не дома?       — Это опять учитель Хван?       Хëнджин едва не выругался.       — Да, я. Вы знаете, где он?       — Я думаю, отмечает выпускной с одноклассниками.       — Хорошо, спасибо.       Хëнджин нашёл единственный номер, который у него был — номер старосты.       — Сын Хëн, здравствуй, это учитель Хван.       — Да, учитель, — в трубке слышались громкая музыка и девчачьи голоса, горланящие какую-то песню.       — Ли Ëнбок не с вами?       — Нет, его ведь так и не было на церемонии.       На фоне кто-то пропищал: «Видимо, выпускной… в захолустье… не для таких, как он».       Хëнджин облокотился на капот. Подняв глаза, он встретился с обеспокоенным взглядом Юны, мерцающим в салоне. И вновь увидел испуганный, блеснувший среди зелёных шкафчиков взгляд мальчика с выдранной кем-то спиной.       — Ты не знаешь, где он?       — Может, со своими друзьями…       — У тебя есть их номер?       — Да нет, с чего бы, они все торчки, — видимо, даже староста этим вечером немного выпил, — то есть, блин, простите, в общем, нет, у меня нет.       — Ладно, отдыхай.       Хëнджин снова позвонил в домофон. Он чувствовал, как кто-то на том конце раздражённо наблюдал за ним на видео.       — Извините, это снова учитель Хван, — на этот раз он решил представиться сам, — у Вас нет номеров друзей Ëнбока? Он сейчас не с одноклассниками.       На той стороне молчали.       — Прошу прощения, миссис Ли? — Хëнджин обдирал ногтем цемент между кирпичами на стене.       — Эм, нет, у меня нет. Дорогой, подойди сюда!       Ни у отца, ни у матери номеров не оказалось.       — Вы не могли бы выйти? Я думаю, это серьёзно.       Хëнджину не ответили, но вскоре перед ним открылась большая чёрная дверь. Миссис и мистер Ли не видели, чтобы Ëнбок приходил домой после того, как взял костюм и убежал на церемонию. Он не говорил им, где собирается отмечать выпускной.       — Вы видели следы на его спине?       — Следы?! — миссис Ли вскинула брови.       — Он опять с кем-то подрался? — отозвался мистер Ли.       Хëнджин не знал, можно ли им верить. Следы, которые он увидел тогда в полутьме раздевалки, были похожи не на последствия драки, а на результат избиения. Чем-то вроде ремня или плетки.       Ему позвонил Сын Хëн.       — Учитель Хван, тут Со Ра вспомнила… да тихо ты, Хана-я… что Ëнбок со своими бандюганами обычно тусовался в заброшенной больнице.       Хëнджин оставил Юну с родителями Енбока и поехал туда. Ни света в окнах, ни света внутри. Темно и тихо.       Единственное, что привлекло его внимание — странный запах. Но Хëнджин быстро его вспомнил — травка. В одном из коридоров он увидел слабый огонек. В маленькой, тёплой по сравнению с другими комнате курили несколько парней. Они всполошились, когда зашёл Хëнджин.       — Ты че…       — Мне нужно узнать, где Ли Ëнбок, — Хëнджин впервые пожалел, что его филологическое образование и карьера учителя не приучили его носить с собой нож или хотя бы перцовый баллончик.       — Эта сволочь?!       Хëнджин вздохнул, но смолчал. Сейчас это было не главное.       — Вы знаете, где он?       — Откуда, блять, если он с нами уже сорок лет не тусил, — парень затянулся. — Из-за какого-то пидора стал заучкой. А ещё прикидывался, будто дело не в этом училке.       Хëнджин был рад, что в комнате было достаточно темно.       — Ладно, спасибо, ребята.       Хëнджин уходил и ни разу не обернулся, но спина будто чувствовала на себе опасность, слух был напряжён, дыхание сбилось. Он был уверен, что его так просто не отпустят. Но, видимо, ребята уже накурились.       Когда он позвонил Юне, чтобы та передала всë родителям, они решили сразу ехать в полицейский участок.       Через три дня в городе появились объявления о пропаже человека. ***       Начались каникулы. Юна уехала в Сеул к родителям, которые каждый день звонили Хëнджину и сокрушались, что он не сдержал обещания и не приехал погостить с Юной. Хëнджин молча кивал в шумную трубку. Теперь, когда дома не было никого, кроме него, он мог заходить, не включая свет, сворачиваться на диване, не раздеваясь, позволять продуктам гнить в холодильнике, мыслям — в голове, напиваться до забытья, чтобы поскорее пережить ночь, а днём снова ездить на велосипеде по городу, к родителям Ëнбока, в участок, в заброшенную больницу, в школу.       В какой-то момент такой образ жизни стал настолько привычным, что это было похоже на стабильную работу и обычную жизнь. В конце концов, это почти ничем не отличалось от того, как он существовал до Ëнбока. Только теперь он не занимался сексом с Юной, не читал книги, а пил, и не писал диссертацию, не работал в школе, а ездил на велосипеде по страшной летней жаре — туда и обратно, из утра в вечер, из северной части города в южную.       Спустя две недели поисков родители ответили на его звонок в последний раз:       — Извините, учитель Хван, но мы больше не можем Вас видеть, мы так каждый раз вспоминаем о нашем мальчике…       А что, нужно забывать?       Спустя две недели поисков в полицейском участке ему ответили в последний раз:       — Извините, мистер Хван, мы не можем продолжить поиски. Прошло слишком много времени. Вам больше не следует сюда приходить.       Сегодня Ëнбоку исполнилось восемнадцать лет. ***       Хëнджин пришел домой, включил свет, разулся, помыл руки, не смотря в зеркало, переоделся, прошёл мимо большого зеркала, не смотря в него, заглянул в холодильник, взял воду, открыл и не выпил, сел в кресло, встал, открыл холодильник, вспомнил, что уже взял воду, и вернулся в кресло.       Поставил воду на пол, но она упала и начала вытекать. Хëнджин смотрел. Как будто в первый раз за три недели, он понимал, что это — вода. Но как-то не верил. Что-то здесь было не так. Он встал и пошёл в кабинет, но не нашел ничего знакомого. Он не был уверен, что это его комната. Что-то точно было не так. Возможно, кто-то ещё был в квартире, и Хëнджин это чувствовал. Может быть, это была чужая квартира, а его ключи случайно подошли — Хëнджин и это чувствовал.       Он вернулся в кресло.       Вода была уже под диваном у кресла. Хëнджин не знал, что делать. С его руками, с этими ногами, с тем, кем он был, с тем, кем он будет. Он не видел ни того, ни другого. Он видел воду и не верил, что она течет. Она, как и всё, была иллюзией. Если человек мог так легко пропасть, сгинуть, раствориться, то что уж говорить о нём, о Хëнджине, которого он видел только в зеркале, а в последнее время не видел нигде, и тем более о воде, которая была прозрачной, как призрак.       Хëнджин не был уверен, что тот, о ком он думал, вообще существовал. С его фантазией он вполне мог придумать себе друга. Иначе как ещё объяснить то, каким был тот, о ком он думал? И то, почему он был таким идеальным? И то, что Хенджин к нему чувствовал? Такого не могло быть взаправду.       Но, в таком случае, этот друг никуда бы не ушёл. Но он ушёл. Его нет.       Ëнбока не было. Здесь. Далеко. Кажется, нигде. Значит, и никогда? Но когда-то был, так почему же сейчас — нигде? И почему не здесь?       Не было. Но кого? Хенджин не мог вспомнить, потому что он помнил слишком хорошо, всё рассыпалось от того, какой отчётливой была каждая вещь, которую он помнил о том человеке. Так не рассыпается дым, у которого нет формы, но легко развеивается по ветру песок. Пусть этот человек будет дымом, пусть его не будет никогда, чтобы он не рассыпался. Пусть он никогда не живет, чтобы не пропадать, чтобы не…       Ëнбока нет. Все три недели он был так занят поисками, что не успевал поговорить с собой об этом.       — Хëнджин-а, его нет…       Ему не ответили. Никому это было не интересно, кроме него.       Хëнджин поднял бутылку, но в ней ничего не было. Вода доползла до журнального столика.       Никто не хотел разговаривать с ним, поэтому Хенджин замолчал. В груди так болело, будто там отстучало уже несколько сердечных приступов — нужно было выпить что-нибудь, таблетку, соджу, но Хенджин боялся забыть мысль, которая его только что посетила. Ëнбока нет. А если его сейчас нет, то когда-то он был. В эти три недели, напиваясь до потери сознания, Хëнджин забыл, что Ëнбок был. Он искал кого-то по какой-то давней привычке. Так было чуть легче. Но сейчас, когда он перестаёт искать, пора было вспомнить. И обрушить на себя всё, что не чувствовал эти три недели.       Но, сколько бы он ни обрушивал, этого было мало. Хëнджин ничего не ощущал — закопал чувства слишком глубоко, избавляя себя от боли, а теперь было и не отрыть. Он не мог понять, как Ëнбока нет. У него не находилось достаточных доказательств. Становилось жутко — Хëнджин не умирал от горя, от слëз, от сердечного приступа. Он ничего не чувствовал. Сказать себе можно было всё, что угодно, но Ëнбока не нет. При этом он не здесь. И не там. Просто где-то, где нет Хëнджина.       Это он виноват в том, что случилось.       Что-то, наконец, кольнуло.       Грудь сжало, он засунул свою руку в грудную клетку и начал там ковыряться. Это он виноват. Хëнджин виноват. Он не заметил, отвернулся, ушёл. Он не понял в тот момент, когда отворачивался, что Ëнбока больше не будет.       Воздух застрял в горле, как смятая бумажка. Хëнджин схватился за него, то ли сдавливая дыхание, то ли выдавливая его.       Хëнджин виноват. Он не знал, что Ëнбока бьют. И до сих пор не знал, кто и за что.       Хëнджин ничего не знал о нём. Он оттолкнул его, когда был нужен. Он не признавался. Он чувствовал отвращение к себе и путал его с отвращением к Ëнбоку. Он виноват. Хëнджин сильнее сжал горло. Но, вспомнив, что ещё не перебрал в голове все воспоминания, разжал пальцы.       Его взгляд выхватил маленькую птичку с большим чёрным глазом. Птичка сидела на обложке какой-то книги и была похожа на него, на мальчика, который слушал всë, что он говорил, и смотрел на его рисунки.       Хëнджин с трудом вспомнил, что это была книга, которую он читал, пока… пока тот человек писал свой последний экзамен. Ким Эон. Он потянул за сухой кленовый лист, книга открылась где-то посередине, лист почти рассыпался. Хëнджин вздрогнул. Две недели назад лист был живой. С той лотосовой ночи.       Он стал вглядываться в буквы. Что-то мешало, какая-то пелена, но слова можно было различить. Только значения слов никак не проникали в мозг, хотя долбились в него со страшной силой. Голова раскалывалась. Кто-то пытался что-то ему сказать. Хëнджин оглянулся по сторонам. Ему показалось, что были голоса. Пока я думал, Что-то промелькнуло между Мной и тобой, Тобой и мной.       Мной и тобой, тобой и мной, мной и тобой, тобой и мной. Хорошо, их двое. Двое? Что-то исчезло. Я, который знает тебя, Ты, который знает меня, — Что это?       Что это? Что исчезло? Ты исчез. Ты исчез? Непонятно. Не понимаем, что исчезло, Но понимаем друг друга. Оставив тебя, которого знаю я, Тебя, который знает меня. Что-то исчезло. В том месте прибавился один человек, Прибавился второй человек. Без имени. Оставили только нас — Меня, который знает тебя, Тебя, который знает меня. И что-то ещё изменённое.       Хëнджин читал снова и снова — со страницы, пока не выучил, а потом читал по памяти, снова и снова. Он слишком часто дышал, лишая себя воздуха, сначала проглатывал буквы, потом целые слова. И читал — снова и снова. Оставив тебя, которого знаю я, Тебя, который знает меня. Что-то изменённое. Что-то изменённое между мной и тобой. От него нужно избавиться. Нужно было избавиться. Но тебя нет. Я, который знает тебя, оставил тебя. Теперь я не знаю тебя. Я не знаю, где ты. Ты, который знает меня, оставлен мной. Теперь я не знаю себя. Я не знаю, где я. Боль вошла куда-то очень глубоко, что-то задела, и из горла начали выхаркиваться звуки, похожие на слова и на крики, влажные, тяжëлые. Как будто к нему изнутри приближался кто-то, кто его освободит. Всё лицо горело. Глаза вдруг прожгло. Во рту не хватало места для слов и слюны. Пока я думал… Пока я думал… Что-то исчезло. Ты исчез. Я исчез. Пока я думал.       Наконец, боль вырвалась.       Щелкнула дверь. Хëнджин затих и сжался. Всё внутри замерло, он совсем не дышал.       — Хëнджин-а, что случилось?!       Юна подлетела к нему и села на колени. Всё лицо было красное, подбородок мокрый. В глазах высыхали слëзы.       — Хëнджин, что с тобой?       Он пусто смотрел на неё и ничего не думал.       Но с губ иногда срывались слова, которые было не разобрать. Юна перерыла всю аптечку, вытащила успокоительные и снотворные.       Успокоила его, усыпила. Он так и уснул в кресле с прижатыми к груди ногами. Юна аккуратно убрала книгу, зажатую между ними.       На следующее утро Хëнджин проснулся и понял, что боль ушла. А вместе с ней всё, что можно чувствовать.