U Untold

Deep end — Lee Felix

      — Ты же не собираешься волноваться?       Юна домыла стакан и поставила его в сушилку.       Хëнджин уже сидел на кушетке у порога, медленно завязывая шнурки на туфлях.       — Нет, — завязав, надел кашемировое пальто, взял кожаный портфель и открыл дверь. Юна быстро застегнула туфли на щиколотках и выпрыгнула за порог, стуча каблуками.       — Тебя точно не надо подвезти? — спросила она, открывая дверь машины.       Хëнджин покачал головой и пошел по аллее. Ранняя осень. Всё было кленово-красным, воздух веял прохладой, земля будто пахла снегом, так что в носу немного покалывало — если вдохнуть слишком глубоко. Хëнджин надел наушники и включил Deep end — песню, которую слушал вот уже три месяца, позволяя себе её только раз в неделю: чтобы по-настоящему насладиться этими тремя минутами тридцатью секундами, чтобы каждый раз, как в первый, и чтобы никогда не надоела.       Дорога до университета оказалась недолгой и приятной. Достаточно удобной для того, чтобы ходить каждый день.       Но он почти ничего не видел вокруг себя, только внутренне чувствовал, в каком направлении идти. А сосредоточен был на низком мягком голосе в голове. Голосе, поднимающемся до фальцета только для того, кажется, чтобы в конце упасть в омут страшной и завораживающей глубины. Смеялись и исцелялись. Я скучаю по дням, когда мы любили друг друга. Три минуты тридцать секунд подошли к концу. Заиграл Эрик Сати.       честно говоря… В университете было шумно, перед гардеробом толпились студенты. без тебя в моей жизни… Хëнджин протиснулся через толпу. где-то глубоко внутри… Почувствовал под ногами широкие ступени стеклянной лестницы. я никогда не чувствовал себя живым — и стал подниматься. В профессорской уже были открыты окна, две ассистентки о чём-то разговаривали. Он старался сделать так, чтобы слова не задевали его мыслей, но что-то иногда просачивалось в сознание.       — …здесь?       — Это такой откровенный пиар, что больно смотреть. Образование они пропагандируют…       Хëнджин повесил пальто, потоптался у своего стола, не найдя ему и себе применения, и пошёл сразу на лекцию. В кабинете, наверное, можно было посидеть в тишине, если до начала занятия не впускать студентов. Хëнджин закрылся, встал у стола и осмотрелся. Большой кабинет с планировкой амфитеатра: чем дальше были парты, тем выше они находились. Новая чёрная доска, на стенах вертикальные свитки в жанре шань-шуй. Большие окна, много света. Слишком большие, чтобы их открыть, здесь нужна лестница; и желание их открывать.       Первый рабочий день в качестве лектора не вызывал в нём никаких чувств. Отчитает общую лекцию по истории гуманитарных наук. Завтра — лекцию о корейской поэзии. Послезавтра — опять гуманитарные науки. Послепослезавтра — работа над статьями. Это не слишком отличалось от его расписания в аспирантуре. Просто потому что это была работа, которая не требовала никаких эмоциональных усилий.       Хëнджин достал из внутреннего кармана пиджака телефон, сделал фотографию аудитории, нажал на контакт Мама и отправил. Через несколько минут телефон завибрировал.

Мама:

Джинни, я так горжусь тобой. А ведь три года назад ты даже представить себе не мог, что будешь вести собственные лекции в университете!

      Хëнджин вспомнил тот день. Подходило к концу лето. Первое лето без него, которое могло бы стать первым летом с ним. Хëнджин разобрался со всей школьной документацией и поехал к родителям в Сеул.       — Хëнджин-и, у тебя всё хорошо?       Мама подошла к нему, облокотилась на столешницу и положила руку на плечо сына. Он продолжил нарезать морковь.       — Да.       — Ты как приехал, ходишь словно в воду опущенный, и совсем не разговариваешь с нами. Джинни, что-то случилось?       — Нет.       Круглый кусочек моркови, отрезанный от оранжевого тела, откатился в сторону и упал с доски. Мама положила его в рот, пожевала, проглотила и улыбнулась.       — Ну что ты, взбодрись, — она ущипнула его за щëку, как делала в детстве, чтобы сформировать на этом красивом лице улыбку. Но щека не отозвалась даже полуусмешкой, губы не дрогнули. — Совсем похудел. Неужели скучаешь по своей маленькой школе в Кунпхо?       — Нет.       Хëнджин сбросил нарезку в сковородку и взял что-то другое. Он не следил, что.       — А как у тебя с Юной? Что-то она мне давно не звонила.       — Не знаю. Она уехала. Кажется, мы расстались.       Мама округлила глаза.       — Как же так? Ты её чём-то обидел?       — Да.       — Тогда извинись, нехорошо так.       Хëнджин кивнул. Он случайно приставил нож слишком близко к пальцу и надрезал тонкий слой кожи у ногтя. Согнул палец, чтобы мама не заметила.       — Джинни… — женщина сделала большую, неуверенную паузу; Хëнджин понял, что сейчас будет какой-то действительно волнующий её разговор. — А ты не думаешь поступать в аспирантуру?       Хëнджин молчал. Руки на мгновение остановились, он хотел поднять глаза, но подумал, что не знает, зачем — и опустил. Продолжил резать.       — Нет, не думаю, — лезвие ножа коснулось доски и вновь поднялось, — но если ты хочешь, поступлю.       — Что… Что значит, хочу?       Еë голос понизился. И, хотя она была ниже Хëнджина, ему казалось, будто мать смотрит на него сверху.       Женщина вдруг покраснела, открыла рот, закрыла и резко отвернулась.       — Если ты, Джинни, не хочешь налаживать свою жизнь, то и не надо, не выставляй меня идиоткой, которая будет уговаривать тебя куда-то пос… тупить.       Мама сглотнула всхлип, отошла от Хëнджина и села на диван. Она старела, и с возрастом становилась эмоциональней.       Хëнджин отложил нож, снял фартук. Подошёл к дивану, встал рядом с матерью. Все эти действия показались ему какими-то очень долгими.       — Мам, не плачь, — он неловко, не нагибаясь, дотронулся до её плеча; разница в росте была такая большая, что получилось это сделать лишь кончиками пальцев. Хëнджин впервые видел еë слëзы — она никогда не проявляла таких сильных эмоций. — Я поступлю.       Женщина подняла на него глаза.       — Ты сам этого хочешь?       Она смотрела на него. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.       — Да.       Поступить в аспирантуру оказалось несложно. Тех знаний и публикаций, которые были у Хëнджина после шести лет бакалавриата и магистратуры, оказалось достаточно, чтобы его приняли, и достаточно, чтобы, собрав диссертацию из когда-то проделанных им исследований, написанных статей и впитанных, заученных наизусть академических формулировок, защитить еë. Он закончил аспирантуру за три года, и его приняли в качестве преподавателя в Сеульский Институт Искусств. Теперь он читал общие лекции для всех первокурсников вне зависимости от программы, а также элективный курс, доставшийся ему от уволившегося преподавателя, по корейской поэзии, которая здесь никому особо не была нужна, потому что литературной программы здесь не было.       Это не требовало никакой эмоциональной деятельности. Даже больше — перефразирование статей, копошение в архивах, составление лекций из своих и чужих слов позволяло ему забыть, что эмоциональная деятельность вообще существует. В его мозг втекали тонны холодной, бесчувственной информации. По крайней мере, она в нём не вызывала никакого сочувствия.       Три года. Хëнджин никогда не уточнял, с какого момента. Просто в его жизни была точка, откуда отсчитывалось время. Как в истории: до пришествия мир был, и был долго, но годы начинали свой отсчёт только с того момента, когда Он пришёл. Потому что не было ничего важнее, чем Его появление.       Хëнджин никогда и ни с кем о произошедшем не говорил. Юна — в те редкие дни, когда она из жалости приходила к нему домой, открывала пустой холодильник и наполняла его едой — не спрашивала. Иногда она потихоньку брала у него книги из той кучи за кроватью, где они лежали. Хëнджин всё равно ничего не читал.       Однажды, когда Хëнджин ещё учился в аспирантуре, к нему пришёл отец. Не позвонив, не написав — просто он знал, что Хëнджин по выходным всегда дома.       Он молча сел на пол, рядом с низким деревянным столиком у дивана, достал из пакета две банки соджу. Одну взял себе, другую протянул Хëнджину.       Тот сначал подумал, что это какая-то шутка или провокация. Он вообще не помнил, когда в последний раз говорил с отцом. Но мужчина выглядел таким же смущëнным, как его сын. Протягивая банку, он немного отвернулся.       Хëнджин сел рядом с ним. Они почти одновременно открыли крышки — в тишине зашипели пузырьки.       Хëнджин делал глоток за глотком, и стеснение немного уменьшалось. Впервые за много лет он почувствовал запах отца, знакомый с детства — запах одеколона, который совсем не нравился маме, потому что был слишком молодёжным. Ëнбок, наверное, никогда так не сидел с отцом.       Хëнджин опустил голову. Следовало бы еë поднять, чтобы вернуть слëзы обратно, чтобы остановить содрогание, постепенно захватывающее каждую мышцу лица, но тогда это бы увидел отец.       Сколько он ни поджимал губы, подбородок продолжал подрагивать.       Он сжал скулы ладонью, провёл по лицу и шумно выдохнул, надеясь, что в этот звук не проскользнуло ничего влажного.       Отец сделал ещё глоток. Он сидел, сгробившись, и казался уменьшенной копией Хëнджина, сгробившегося точно так же, точно так же выпрямившего одну ногу и согнувшего другую, положив на неё локоть.       — Пап…       Отец кивнул, не поворачиваясь.       — Тебе стыдно за меня?       За окнами темнело, но последний синий свет всё ещё проникал в комнату. Отец мотнул головой и сделал глоток.       — Тебе когда-нибудь было стыдно за самого себя? — вновь спросил Хëнджин.       Отец кивнул. Его лицо ничего не выражало, как всегда.       — Мне стыдно, что я мало говорил с тобой и доверил всё твоей матери.       Хëнджин слабо усмехнулся. Рука, лежавшая на колене, вздрогнула от того, что на неë безвольно упала голова.       — И что бы ты мне сказал, если бы говорил со мной не так мало? — куда-то самому себе в плечо, едва двигая губами.       Синий свет исчезал. Они оставались одни в тëмной комнате, где совсем не видели друг друга. Как будто были наедине с собой.       — Я бы сказал, — Хëнджин услышал, как отец снова сделал глоток, — что ты не должен бояться себя.       Парень открыл глаза. Ничего нельзя было разглядеть, но ему так хотелось посмотреть на лицо отца.       И вдруг стало немного спокойнее. Может быть, от того, что темнота спрятала Хëнджина, а присутствие отца различалось только по его слегка учащённому дыханию, может быть, от того, что папа всё-таки был рядом. Парень подтянул ноги к себе и лëг на колено, вдавливая им глазное яблоко. Ëнбоку, наверное, никогда не говорили такого, Ëнбок никогда такого не чувствовал, он не знал всего этого, простого и важного.       По переносице поползло привычно мокрое и горячее. Грудь прижалась к коленям ещё сильнее. Отец словно разрешил думать о мальчике в своëм присутствии, и от этого немного казалось, что Хëнджин всё-всë ему рассказывает. Как он скучает, как он начинает забывать, какого размера были его ладони, как он заставляет себя вспомнить, смотря на фотографию в телефоне, как он уже совсем не помнит его запах, как он устал, как он не может засыпать по ночам, если не умотает себя за день до беспамятства, как он всё равно не может засыпать по ночам, как он насчитал уже два года и сорок дней без него, как он не представляет, что придётся прожить ещё столько же, и в пять, и в десять раз больше.       Со стороны отца раздался какой-то стук. Хëнджин вздрогнул. Стук усиливался.       Перед глазами начали возникать другие очертания, и Хëнджин понял, что он сидит в кабинете. Видимо, совсем заработался, раз так живо себе всё представил.       В дверь постучали. Хван оттянул рукав пиджака, чтобы посмотреть на часы. Время. Он открыл дверь, студенты стали шумно заходить один за другим. Все садились подальше от первых парт и ближе к окнам.       Хëнджин сел за стол, достал из портфеля лекционные материалы, вновь проглядел главные тезисы вводного занятия.       Через несколько минут в аудитории стало чуть тише, болтовня постепенно сходила на нет, кто-то зашёл и закрыл за собой дверь. Хëнджин медленно вставил флешку в компьютер, проверил подключение к проектору. Он ждал, пока человеческие звуки окончательно прекратятся.       Дверь открылась и снова хлопнула, шум, похожий на копошение в муравейнике, почему-то возобновился.       — Извините за опоздание.       Хенджин кивнул, не отрывая глаз от компьютера.       На периферии зрения он видел, что опоздавший студент прошёл мимо его стола и стал подниматься к последним партам, совсем пропадая из поля зрения.       — Прошу прощения, я ведь правильно пришёл — это Введение в гуманитарные науки?       Хенджина скривило от такого глупого вопроса, он поднял голову.       Узнал меньше, чем за секунду, как будто всё почувствовав заранее. Заранее замер, не поверил и — осознал. Поэтому почти тут же, как поднял голову, подскочил. Сразу, за один взгляд, столько почувствовал, сколько не чувствовал за все эти три по триста шестьдесят пять.       Голова потяжелела и невовремя закружилась. Хëнджин уперся ладонью в стол, будто отталкиваясь от него. Одновременно он пытался поднять голову другой рукой, но никак не получалось. Он не мог поверить, что в такой момент… был в ужасе. Он как бы со стороны видел свои испуганные глаза и беспомощные потуги прийти в себя. Словно душа отлетела от тела и наблюдала.       Да, он был в ужасе. Перед ним был призрак. Устав бороться с тем, как реальность уплывала, двоилась и расклеивалась, он сел. Гамлет встречает отца. Натаниэль встречает песочного человека. Какие-то незнакомцы потоком хлынули на него, он пытался выхватить в темноте и пустоте то лицо, но людей было много — и среди них не было никого.       С нескольких сторон послышались голоса. Хëнджин немного понял, что происходит, и потянулся к портфелю. Конечно, таблетки от головы здесь бы не помогли — такую головную боль он чувствовал впервые — но хотелось сделать хоть что-то, хоть как-то еë унять, чтобы иметь возможность вновь посмотреть — даже если на призрака. Он смог достать баночку с таблетками, но не смог поставить её на стол. Баночка покатилась.       На секунду Хëнджин забыл, что его так испугало, выпустил мысль, как колечко, и теперь всё никак не мог найти его в вязком болоте того, что плыло перед глазами. Сердце колотилось — это отвлекало. Он потянулся к шее, царапнул, содрал твёрдую корку на заживающей ране — и то место обожгло; конечно, под ногтями намазан перец — чтобы не чесал — как он мог забыть. Просто сердце очень колотилось — больно.       Кто-то положил ему таблетки в руку — не он — Хëнджин закинул их в рот, кто-то подал ему воду — не он — Хëнджин выпил её. Наконец, он поднял ладонь, не поднимая головы. Стало немного тише вокруг.       Постепенно сердце успокоилось, в глазах прояснилось. Всё приходило в норму. Он убрал пальцы с шеи, положил руки на стол, сжал их в кулаки, расслабил. Он не мог поднять голову. Потому что, насильно приводя себя в сознание, вспомнил, кто был перед ним. Но если он уже ушёл? Если он успел раствориться? Сможет ли Хëнджин найти его вновь — в третий раз?       Решившись, Хëнджин посмотрел. Так резко поднял взгляд, что Ëнбок не успел отвернуться. Секунда вспорхнула испуганной бабочкой. Запечатлелось лицо. Ëнбок замер — как тот, кто взглянул на Горгону. Хëнджин успел сделать посмертную маску этого чувства. Этим чувством в больших глазах, смотрящих на него, была… вина?       Ëнбок отмер, перерезал нить взгляда, отвернулся и стал исчезать. Хëнджин всë ещë смотрел туда, где был он, в ту точку, запечатлившую его взгляд навсегда — и где его больше не было.       — Учитель Хван, Вы в порядке?       Хëнджин вздрогнул и опустил голову. На столе лежали какие-то бумаги, и ему потребовалось время, чтобы понять, для чего здесь это всё.       Судя по тишине, все вернулись на свои места. Студенты молчали, позволяя лектору окончательно прийти в себя.       — Я прошу прощения, — наконец, сказал он.       И он не помнил, как отчитал лекцию с листа — помнил только, что звучал его голос; он не помнил, поднял ли хоть раз глаза — помнил только, что видел свои пальцы, отрывающие от листа с планом лекции по кусочку.       Кажется, к сознанию вновь вернулись его функции памяти и мысли только тогда, когда перед глазами промелькнули знакомые линии фигуры — такие знакомые, что их можно было узнать даже изменëнными.       Хëнджин подскочил, выхватил белую макушку среди студентов. Он сразу понял, что она принадлежит Ему. Так бывает во сне, которому безотчëтно веришь и который выдаëт одно лицо за другое.       Их разделяла целая толпа, Хëнджин двигался вместе с ней, будто подгоняемый волнами. Но Ëнбока относило всë дальше. Хëнджин на мгновение зажмурился, потому что он больше не мог этого видеть — раз за разом они теряли друг друга, словно это была судьба.       Наконец, Ëнбока прибило волнами к стене узкого коридора — хотя он никогда не был узким, места всегда хватало, — и движение почему-то застопорилось. Вокруг стоял немыслимый шум. Хëнджин заметил, что рябь центрическими окружностями расходится вокруг одной точки. И этой точкой был Ëнбок. Всë внимание было обращено на него.       Он попытался пробиться через чужие плечи и головы, протиснуться ближе хотя бы на миллиметр, но его вновь оттолкнуло назад.       — Ëнбок… — нетвëрдый — будто Хëнджин заново учился говорить — голос утонул в толпе. — Ëнбок-а…       Он протянул руку поверх чьих-то плеч и мазнул пальцами в воздухе.       Всë вновь пришло в движение, белая макушка поплыла дальше по коридору. Хëнджин попытался сделать ещё один рывок, но глаза что-то заволокло. Он видел только маленькое белое пятнышко и чëрную стену человеческих тел. Он не мог избавиться от мысли, что опять теряет — только теперь даже не знал, кого.       Его толкали в плечи, спину, наступали на ноги. Но в один момент всё прекратилось, и Хëнджин едва не упал от того, что вокруг не было тел, которые его поддерживали. Он остался один посреди коридора. ***       Начались следующие пары, в профессорской никого не было.       Хëнджин сел за чей-то рабочий стол, опустил голову на прохладную поверхность. Выдохнул.       И, только когда проверил, что точно остался наедине с собой, решился.       Он дотронулся до замершего воспоминания, что-то запустилось, как часовой механизм, и перед глазами — фарфоровой куколкой на языке больших часов — снова появился образ. Взгляд Ëнбока в ту секунду, с которой Хенджин успел сделать слепок. Может быть, это был первый в его жизни момент, когда он успел сделать то, что нужно.       Во взгляде мальчика — даже не вина, боль. Эта боль была нежная и испуганная, она напоминала о лани в листве, о зимородке, выглядывающем из-за снега, о светлячке, придавленном каплей дождя.       Она могла напоминать что угодно. Но не напоминала Хëнджину его лицо. Хëнджин не успел запомнить лицо. Хотя сейчас взгляд был дороже, потому что, думая о нëм, Хëнджин будто и не чувствовал холодка, веющего из разделявшей их трёхлетней пропасти. Этот взгляд с такой лёгкостью пропасть перелетал, словно Хëнджин и Ёнбок встретились на следующий день после расставания. Может быть, потому, что во взгляде было чувство — новое, но такое же сильное, как когда-то.       Хëнджин достал списки студентов, которые должны были посещать общие лекции по понедельникам. Но он их уже просматривал и разве мог бы пропустить имя Ли Ëнбока, если бы оно там действительно значилось? Мальчика, которого родители решились бы так назвать, во всей Корее ещё нужно было поискать. И, появись оно перед Хëнджином хоть раз, тот сделал бы всё, чтобы найти его владельца. В списке Ли Ëнбока не было.       Но внимание тут же сцепилось в мысленную схватку с другим именем — Ли Феликс. Где-то он его точно слышал.       Хëнджин вспомнил, как все зашептались, когда вошел Ëнбок. Как в коридоре все столпились именно вокруг него, образовав толстую стену тел, восклицаний, взглядов. Почти сразу воспоминания об этом как-то сами собой совместились с другим — с утренним разговором двух ассистенток. Обрывки фраз, которые он услышал случайно, постепенно достраивались. Сознание отчаянно вынимало из памяти всё, что Хëнджин слышал и на что не обратил внимания.       — Идти в университет, будучи айдолом, это такой откровенный пиар. Образование они пропагандируют.       Хëнджин достал телефон и набрал в поисковике «Ли Феликс».       На него тут же посыпались сайты, видео, фотографии. Он не мог поверить своим глазам. Всë это время Ëнбок был… так рядом. Буквально — в его телефоне, в песне, которую он любил, в его наушниках. Все эти три года Хëнджин жил, не поднимая головы. Горбясь в библиотеке, закрывшись от всех кепкой и капюшоном в университете, заперевшись дома на все выходные. Возможно, ему стоило лишь раз поднять голову — и он бы заметил, он бы увидел даже своими ослепшими глазами, как близко Ëнбок. Грудь снова сдавило, маленькие буквы на экране стали размываться, но Хëнджин сморгнул, сжал телефон в руках и продолжил читать.       Спустя три часа — то есть две университетских пары — методичного копания в информации он составил первое впечатление о Ли Феликсе. Феликс был принят в качестве трейни в крохотную компанию на грани банкротства. Спустя три месяца он поучаствовал в шоу на выживание для айдолов, соревнуясь против других трейни, и выиграл его. После выхода последней серии он и маленькая компания, которую Феликс осчастливил, стали знаменитыми. Агенство быстро росло, в него стучались подростки и стажёры, уходящие из больших компаний, — это был путь к быстрой популярности, чаще всего скандальной и недолгой. Многие писали, что это агенство — худшее в вопросе обращения с артистами. Но Феликс всегда называл его своим домом. Спустя ещё три месяца после шоу он выпустил свою первую песню.       Хëнджин стал листать фотографии и пытаться сравнить человека на них с тем, кого он увидел сегодня. Ëнбок вырос. Он совсем не заметил этого в аудитории. Длинные ноги, узкая талия, не слишком широкие плечи — его пропорции и раньше были гармоничными, но теперь они достигли совершенства. Он часто красился, но сейчас его волосы были белыми с лëгким голубым блеском, что только подчеркивало его потерявшие детскую припухлость скулы, большие чёрные глаза, веснушки и красные, словно принадлежащие античному бюсту, губы. Он носил обтягивающие джинсы, широкие шëлковые рубашки и ботинки на платформе.       Выражение лица на всех фотографиях… Хëнджин не мог его узнать. Сколько бы ни смотрел. Даже на тех снимках, где Феликс улыбался, слегка подняв плечи и вскинув подбородок. Где-то в области глаз скапливалось то, чему нельзя было дать названия. И из-за этой мелочи Хëнджин не мог его узнать.       Он снова стал читать статьи. Из них посыпались прилагательные, которые никак нельзя было назвать хвалебными: замкнутый, высокомерный, самоуверенный. Но вслед за ними тут же шли восторги и восхищения. Фанаты и пресса прощали ему всё, что не прощали другим: сигареты, алкоголь, грубые шутки. Потому что в нём было что-то, что притягивало, сродни магии. Он выглядел так, словно всегда знает, что делает, его голос всегда звучал уверенно, его движения были похожи на движения изящной пантеры, которая лучше кого бы то ни было понимает, что ей нет равных. От него невозможно было оторвать взгляд. Разница между кукольной внешностью и низким голосом приводила в экстаз. Но что ещё в нём притягивало — так это предельная честность. Он говорил всё, что думал, и в сочетании с лицом, которое было ни азиатским, ни европейским, ни мужским, ни женским, его живой образ зачаровывал и едва ли не вводил в транс. С ним невозможно было не соглашаться. И не любить его можно было только при одном условии — если человек нарочно ставил перед собой эту цель. По крайней мере, так было написано в статьях.       И кое-что из этого Хëнджин знал, испытав на себе, но что-то всё равно не сходилось, что-то изменилось.       Хëнджин надел наушники и стал смотреть интервью.       — Ты согласен с людьми, которые говорят, что у тебя талант к пению и танцам? — спрашивала ведущая из-за камеры.       — Если талант — это изнурительная работа и немного везения, то да. У меня талант.       Феликс сидел, откинувшись на спинку стула и без смущения широко расставив ноги. Иногда он смотрел в камеру, но большую часть времени — на свои массивные ботинки, увешанные серебряными брелками.       — Что насчёт врождённой харизмы?       — Харизмы? — Феликс посмотрел исподлобья, и у Хëнджина сердце пропустило удар. Он не знал в мальчике такого взгляда. — Это всего лишь умение манипулировать людьми.       — И ты умеешь?       — Не знаю, — Феликс просто пожал плечами.       — Правда ли всё, что о Вас говорят? — спрашивала уже другая журналиска в другом интервью. Феликс сидел на чëрном матовом фоне, и его фарфоровое лицо, обрамлённое фантастическими белыми прядями, словно светилось.       — А что обо мне говорят?       Он всего лишь полуулыбнулся, а совсем молодая девушка — бедняжка, которую, может быть, впервые посадили на интервью — закрыла рот рукой и истерически хихикнула.       — Самое разное…       Феликс медленно закинул ногу на ногу, положил руку на спинку стула и стал, постукивая пальцами по кожаной ткани на бедре, ждать.       — Я не думаю, что в эфире следует такое говорить, — сдалась, наконец, девушка.       — Тогда давайте не говорить.       Журналистка округлила глаза и поджала губы.       Феликс наблюдал за ней, не сводя глаз.       — Ну, например, что Вы неуважительно относитесь к старшим в Вашей компании, или что у Вас было очень много отношений… — выдавила она.       — Как Вы думаете, я бы выжил в этой среде, если бы так себя вёл?       Девушка начала нервно переворачивать страницы с вопросами.       — А как… Как думаете, в чëм секрет Вашего успеха?       — Лицо и голос.       — Ну, Ли Феликс, — какая-то журналистска с полу-американской внешностью сжала руки в замок на оголённом колене и улыбнулась юноше, — рассказывай, какой тип девушек тебе нравится? Все давно хотят узнать.       Феликс снова принял свою расслабленную позу — раздвинутые худые ноги, рука на спинке дивана.       — Никакой. У меня нет предпочтений.       — Тогда тебе, получается, может понравиться любая?       — Мне не может понравиться никакая.       Феликс склонил голову на плечо и обезоруживающе улыбнулся — но как будто не ведущей, а своим мыслям.       — Значит, у тебя есть любимый тип парней?       Феликс слегка выпятил губы. Мотнул головой.       — Нет.       — Значит, ты асексуал?       — Я не знаю, что это.       Видно было, что он начинал скучать. Сменил позу, положив ногу на ногу, не убирая левой руки со спинки дивана, и начал рассматривать вены на правом запястье.       Ведущая долго в одиночестве смеялась от того, что Феликс не знал этого слова.       — Ладно… — она сделала вид, что смахивает слезинки, — а что, по-твоему, вообще такое любовь?       — То, что заставляет ненавидеть себя.       Феликс посмотрел прямо на ведущую. Она как-то смутилась и опустила глаза. Показали большим планом его лицо. В чёрных зрачках отражались кружочки прожекторов. Кончики губ были слегка завёрнуты — улыбались.       — Какая-то пессимистичная любовь. Больше похожа на безответную. А что насчёт взаимной?       — Я не знаю.       Феликс качнул ногой. Лодыжки обтянуты узкими кожаными сапогами и кажутся ещё тоньше. Ведущая как будто поняла, что должна сменить тему.       — Тебя не волнуют слухи, которые ходят о тебе?       Хëнджин закатил глаза. Судя по всему, этот вопрос задавали на каждом втором интервью.       — Почему меня должны волновать слухи? Стоило бы начать переживать, если бы они были правдой. Но, опять же, не мне, а остальным. Вряд ли такой плохой человек, каким меня описывают, станет волноваться.       Ведущая явно запуталась в его умозаключениях и неловко улыбнулась.       — Но из-за плохих слухов количество твоих фанатов может уменьшиться.       — Я знаю, что есть те, кто любит меня таким, какой я есть — а я всегда показываю, какой я, чтобы не было ложных ожиданий. Этих людей мне более, чем достаточно, — под пухлой розовой кожей показались белые зубы, бантик верхней губы растянулся.       Вот иногда Феликс говорил что-то такое. И все оттаивали, что бы он ни сказал до этого. Хëнджин непроизвольно улыбнулся и удивился, поймав себя на этом. У Феликса и правда было сокрушительное обаяние. Причём чем реже он его проявлял, тем сильнее оно действовало в тот момент, когда юноша обрушивал его на собеседника.       Его обаяние было мучительным, истязающим, почти жестоким — и к себе, и к другим. Оно было совсем не таким, как раньше.       И особенно резко било под дых, когда Феликс танцевал. Его глаза покрывались влажной пеленой, зрачки расширялись, он смотрел прямо в камеру, почти не моргая, улыбался, закидывая голову, касался своих губ, всё тело танцевало, даже кончики пальцев, но, когда нужно было, собиралось, напрягалось и двигалось точно, резко — как стрелка часов.       — Феликс, это правда, что ты приехал в Сеул один и справился со всем без помощи родителей? — ведущий каждый раз, как смотрит на Феликса, поправляет очки, словно эти движения могут скрыть его взгляд, раз за разом возвращающийся и в конце концов приковывающийся к юноше.       — Да, а что здесь такого?       — Ну, это эмоционально тяжело…       — И что бы родители могли с этим сделать?       Палец Хëнджина дëрнулся, чтобы нажать на стоп.       — Я дал себе слово, что справлюсь со всем сам. Это было испытание для одного меня.       Белые пальцы расстегнули верхнюю пуговицу. Видимо, в студии было жарко. Феликс посмотрел куда-то за камеру, наверное, на стафф, и усмехнулся, расстегнув ещё одну. Теперь его зрачки медленно заскользили к объективу. Это видели 2 миллиона людей на ютубе. Хëнджин шумно выдохнул и лëг головой на стол.       — Чем ты планируешь заниматься в будущем? Лет в сорок, например, — очередное интервью, Феликс совсем ненакрашен, волосы иссиня-чëрные, не такие, как тогда, когда Хëнджин его знал. Свет падает так, что узкие скулы выделяются ещё резче — двумя гибкими линиями. На нëм майка с широкими вырезами, открывающими руки, их красивые линии мышц, острые локти. А когда Феликс подаётся вперёд, немного видны белые рëбра.       Хëнджин не замечает, как старается не смотреть на эти открытые части тела.       — Чем планирую заниматься? Уеду, — просто ответил Феликс и улыбнулся.       — Куда?       — Далеко.       Хëнджина почему-то уколола эта формулировка, но он не понял, чем именно.       — О чем ты больше всего сожалеешь?       Феликс приподнимает бровь, складывает руки на груди, покачивает ногой. И кажется, что он совершенно ни о чëм не жалеет.       — Дайте подумать… Нет, не знаю. Ни о чëм.       Что-то скользнуло по его губам.       Новое видео. Яркие цвета, куча надписей и комментариев. Феликс один на голубом фоне. На нëм, видимо, сценическая одежда — кожаная куртка, чëрные джинсы, волосы высветленные, ресницы покрыты чем-то белоснежным, голубые линзы. Он кажется несуществующим. Не в этом мире точно.       — Как ты учился в школе? Чем занимался?       — Всякой глупостью.       Руки вновь сложены на груди, нога на ногу. Он кажется таким взрослым.       — Но ведь ты, как известно, почти на высший балл написал экзамены.       — Я же говорю — всякой глупостью.       Он усмехается, но потом вдруг воодушевляется чем-то и неожиданно широко улыбается.       В видеоклипах из аэропорта было видно, что Феликс никогда не надевал маску, хотя, как писали в статье — Хëнджин об этом не знал — айдолы редко показывали своё лицо в общественных местах. В одном из таких видео он подошёл к девушке, протягивающей ему через нескольких людей и охрану какую-то книгу. Феликс слегка оттолкнул охранника, толпа замерла, он взял книгу, и даже сквозь пиксели было видно, как он улыбается. На одном интервью его спросили — но не об этом, а о каком-то похожем инциденте:       — Вы не боитесь так близко общаться со своими фанатами?       — Как я могу их бояться? — Феликс был серьёзен, даже брови свёл.       — Ну… это касается вашей личной жизни и вашей безопасности, — прямо сказала ведущая.       — Когда чего-то нет, это совсем не больно терять.       Если бы Хëнджин отвечал на вопрос, чем этот юноша так привлекал, он бы сказал, что своей уверенностью, не имеющей ничего общего с самомнением или завышенной самооценкой. Феликс был уверен только в том, что делал, и говорил только то, что думал. А ещё он был непредсказуем, поэтому его всегда было интересно слушать. Хëнджин подумал, что в этом Феликс совсем не изменился. То есть Ëнбок.       Полгода назад Ли Феликс объявил о поступлении в университет. Он говорил, что высшее образование должен иметь каждый, тем более, почему-то, айдол, даже если это будет в ущерб его карьере. Фанаты не представляли, как Феликс сможет совмещать учёбу и работу в музыкальной индустрии. Многие сайты сообщали, что его расписание действительно было убийственным.       Но он всё равно пришёл на общую лекцию Хенджина, которую можно было не посещать. Эти лекции можно было вообще раза два за семестр послушать — всë равно поставят хоть какую-то оценку, так уж было заведено в отношении этого курса в университете. Может быть, Феликс просто не знал?       Он посмотрел ещё несколько статей, но информация в большинстве из них повторялась. Голова кипела.       Так Хван Хëнджин составил своё представление о Ли Феликсе. Но почти ничего не узнал о Ëнбоке. И Ëнбока в беловолосом юноше на бесчисленных фотографиях он тоже, кажется, не узнал. Между этими двумя была страшная пропасть, в которую Хëнджину предстояло заглянуть.