U Untold

Love Untold — Hyunjin

      В кабинет стали заходить преподаватели, профессора и их ассистенты. Хëнджин собрал вещи и пошёл домой.       Недолгая вечерняя дорога. Магазин, корзина с продуктами. Да, пакет, пожалуйста. Стеклянные двери мягко открылись, закрылись. Хëнджин вышел, но запнулся о шнурок туфель. Он поставил пакеты, присел, чтобы завязать. Пальцы сами потянулись выше, чтобы обкрутить шнурки вокруг лодыжки, поверх брюк.       Он иногда так делал, когда выходил прогуляться.       Господи, он встретил Ëнбока. Они встретили друг друга.       Хëнджина так ударило в живот, что он сжал губы, чтобы сдержать то ли вскрик, то ли смех. Воздух и звук были перекрыты, поэтому всё защекотало и задрожало внутри, плескаясь, пенясь, взрываясь.       Ведь это был Ëнбок. Не видение, не призрак, не розыгрыш. Это был он.       Его Ëнбок.       Хëнджин потянулся руками к лицу, опустился на корточки между большими пакетами и положил на холмы ладоней глаза, укрыв их от мира.       Вдруг его взгляд замер на какой-то несуществующей в чëрном пространстве точке. Руки поднялись выше и зарылись в пряди.       Его Ëнбок?       До его Ëнбока три года назад он мог дотянуться, отложив книгу и спустив руку с дивана на ковëр, где мальчик любил лежать. Его Ëнбок смотрел на него, не отрываясь. У его Ëнбока глаза немного блестели, и в них всё ещё мелькала какая-то детская заворожëнность. Хëнджин понял, что его больше всего беспокоило в Ли Феликсе. Глаза этого юноши были по-взрослому непрозрачными, и, даже когда он смеялся, в них было подвешено и качалось вместе со смехом что-то инородное, тяжëлое.       — Извините, Вам не хорошо? — кто-то коснулся его плеча. Хëнджин, не поднимая головы, замахал рукой и продолжил сидеть на асфальте.       А потом что-то щëлкнуло.       Хëнджин посмотрел на женщину, продолжавшую стоять рядом с ним.       — У меня правда всё хорошо, — на в миг расслабившемся лице появилась улыбка. Он поднялся, отряхнулся, взял пакеты и пошёл домой.       Потому что это было так. Потому что, какими бы разными ни были Ëнбок и Феликс, это был один человек. Человек, который исчез из его жизни на три года, который мог меняться, взрослеть и стареть, сколько его душе угодно, ведь Хëнджин всё равно продолжит смотреть на него и видеть что-то, что никогда не меняется. Чувства к нему были так же неизбежны, так же неотвратимы, как смерть. С ними Хëнджину ни разу так и не удалось по-настоящему справиться. Поэтому сейчас не стоит и пытаться. Пытаться справиться стоило только со страхом снова потерять мальчика — потому что этот страх обездвиживал.       К вечеру стих ветер, сентябрьский воздух бесшумно перекатывался вокруг — паутинками, пылинками, хребтами листьев. Хëнджин посмотрел на небо, иссиня-чëрная глубина которого немного заслонялась городскими огнями.       Пришло время вспоминать. Чувствуя вину, стыд и счастье. Пришло время вернуть Ли Ëнбока.       Правда, было не совсем понятно, как. Более того, когда Хëнджин вернулся домой, поставил пакеты и окончательно успокоился, эти слова — вернуть Ëнбока! — которые загорелись в его голове и мерцали, как неоновая вывеска или название дорамы, показались ему смешными.       Возвращать человека после стольких лет. Куда возвращать? Хочет ли этого сам Ëнбок? Феликс?       Хëнджин всегда был рассеянным, хотя он признался себе в этом только когда в его жизни появился этот мальчик — признался, потому что устал постоянно держать себя на цепи, потому что тогда, три года назад, с едва знакомым подростком, впервые почувствовал себя… нормальным. Так вот, Хëнджин всегда был рассеянным, поэтому, задумавшись о Ëнбоке и их встрече, забыл о пакетах, прошел с полуслепыми, повернутыми вовнутрь глазами до кресла, сел в него — и принялся накручивать и раскручивать одни и те же мысли. ***       И так продолжалось весь сентябрь, несмотря на то, что в тот вечер Хëнджин всë-таки встал с кресла, разобрал покупки, заснул, утром проснулся, поехал к ученику на дополнительные занятия, потом поехал в университет, отчитал лекцию о корейской поэзии; несмотря на то, что закончился один день, другой, и ещё много-много дней.       Он постоянно копался в своих мыслях, в воспоминаниях, в припоминаниях, в предположениях. Решение ускользало. Это было похоже на паранойю, но и у неё были свои плюсы: занятый обдумыванием вариантов развития их общей с Ëнбоком судьбы, Хëнджин не так остро реагировал на самого юношу. Каждый раз, когда они встречались, Хëнджин говорил себе, что их пути ещё слишком далеки друг от друга.       И это было к лучшему. Так отрезвлять свои чувства, как думал он, правильно, потому что кое-что он побещал себе почти сразу: не использовать свое социальное положение для того, чтобы стать ближе к Ëнбоку. Это, чем бы оно ни стало — дружбой или любовью, не должно было начаться так же, как началось сломанное теперь «тогда». Как бы сильно он ни хотел оставить Ëнбока после пар, попробовать поговорить с ним, что-то объяснить, в конце концов, просто обнять, сделав то, чего он ни разу себе так и не позволил три года назад, он чувствовал, что всё должно быть не так. Что теперь он не может принуждать Ëнбока войти в свой мир, и самому ему нельзя проникать в мир Феликса без стука на правах старшего, на правах преподавателя, на правах человека, который уже там был.       Не было у него таких привилегий. Точнее, он сам себя их лишил, ведь, если это касалось Ëнбока, хотелось играть на равных, честно.       Но было тяжело. Мучительно. Видеть его каждый понедельник — его и барьер, который Феликс выстроил вокруг себя — будто нарочно для Хëнджина — из менеджеров, поклонников, людей, людей, людей, теперь окружавших его постоянно. Ещë никогда, наверное, Хëнджин так не терялся в пространстве: он не понимал, как что-то близкое, живое и желанное может быть таким далëким.       И было так странно, что их пути действительно почти не пересекались, несмотря на то, что раз в неделю Ëнбок исправно ходил на его лекции. Он сдавал все задания, не опаздывал и не задавал вопросов.       Только однажды Хëнджин оказался совсем близко к нему — всего на мгновение.       Он раздавал материалы для работы на паре, и двигался от одного ряда к другому, всë выше, к последнему, где всегда сидел Феликс. Хëнджин медленно приближался к тому месту, к которому уже несколько минут был прикован его взгляд. И пока он поднимался — ступень за ступенью — в груди трепыхалось и расправляло крылья странное, большое чувство. Словно он впервые за столько лет шёл в правильном направлении.       Хëнджин положил перед Феликсом листок.       Юноша спокойно поднял на него глаза из-под белой чëлки. Равнодушный взгляд, в котором если что-то и сквозит, то только холод. А вообще-то, ничего не сквозит. Глухая стена без всяких сквозняков.       Розоватые кончики пальцев едва выглядывали из-за длинных рукавов большой голубой толстовки.       Хëнджин медленно пододвинул листок к нему. Пожалуйста, ещё немного. Дай мне совсем немного времени.       Хван вдруг почувствовал что-то спиной — и обернулся. Взгляды всей группы вонзились в Феликса, как дротики в одну и ту же мишень. Хëнджин хотел закрыть им всем глаза. И себе — себе тоже. Потому что он был не лучше.       Он развернулся, быстро спускаясь назад к кафедре.       Тогда, три года назад, между ними возникло какое-то страшное недопонимание, и, чтобы двигаться дальше, его нужно было разрешить. Нужно было узнать, почему Ëнбок сбежал и что произошло с ним до того шоу, на котором он появился впервые и после которого стал знаменитым. Ни одно интервью не давало ответа, потому что никому, конечно, было неинтересно, как подросток без родителей и денег, без всякого трамплина смог прыгнуть так высоко. Всех удовлетворял его ответ: «я справился со всем сам». И Хëнджин был уверен, что Ëнбок говорил правду. Одного не понимал: как он это сделал.       Конечно, Хëнджин полностью посмотрел то шоу. Но уже в нëм Ëнбок был другим, хотя с момента, когда мальчик пропал, прошло всего четыре месяца. Его уже звали Феликс, он осунулся и выглядел немного болезненно — как раз то, что нужно для любительниц анорексичных юношей, — взгляд уже был прямым, уверенным и нечитаемым. Он репетировал так много, что несколько раз терял сознание, он заучивал тексты до автоматизма, настолько, что, когда другие участники в шутку его разбудили и попросили спеть, Феликс сделал это идеально. В такие моменты Хëнджин выключал телефон и накрывался одеялом с головой — смотреть на эти истязания было невыносимо.       В одной из последних серий с юношей провели отдельное большое интервью. Он уже выглядел иначе: под свободной полупрозрачной майкой виднелось не мягкое подростковое тело, а подтянутый живот, твёрдая грудь, изящный рельеф рук.       — Феликс, все видят, как тебе тяжело. Ты совсем недавно стал трейни, поэтому тебе ещё сложнее, чем всем остальным. Есть ли у тебя цель? Мечта? Ради чего ты это делаешь?       Другие участники на такой вопрос отвечали почти одинаково: я люблю танцевать, я хочу показать свою любовь фанатам, мне нравится получать внимание и поддержку.       Феликс посмотрел куда-то в сторону и облизал губы.       — Я делаю это, потому что не умею ничего другого. Я не верю в цели. Каждый человек просто выбирает для себя единственно возможный способ существования.       Хëнджин был удивлён тому, что это не вырезали. Но, если подумать, слова Феликса давали большой простор для интерпретаций: можно было подумать, что музыка для него — то, без чего он не может существовать, или то, чему он учился всю жизнь, поэтому не умеет ничего другого. Но ведь Хëнджин знал, что это было не так, по крайней мере, раньше было не так. И слова юноши приобретали совсем другой смысл.       В последней серии, когда огласили результаты зрительского голосования и Феликса объявили победителем, он долго стоял у микрофона — в простоте немоты, уставившись нечитаемым взглядом себе под ноги. Его молчание заставило постепенно затихнуть и зрителей.       Хëнджин, смотревший всë это, замер. Он заметил в области губ какое-то знакомое движение. Такой же странный, ломанный изгиб Хëнджин видел у него, когда забирал Ëнбока с вокзала в ту последнюю ночь.       Тонкие пальцы, сжимающие тяжëлую статуэтку, конвульсивно дëрнулись. Юноша зажал рот ладонью и спрятал глаза под волнистой чëлкой. Раздался шумный выдох — он забыл отвернуться от микрофона.       Посмотрел куда-то в сторону, как будто задумавшись. С глаз на секунду что-то спало, и в них проскользнула усталость. Наконец, он убрал руку с лица, провëл ей по шее, слегка вдавливая пальцы в кожу, и улыбнулся — уверенно, открыто, искренне.       Хëнджин просто не понимал, как Ëнбок оказался в этой индустрии. Но был уверен, что первоначальная причина его исчезновения была не в том, чтобы стать айдолом. Тогда в чëм? Когда Хенджин искал мальчика, он зациклился на этом вопросе до помутнения рассудка — и не нашёл ответа. Для этого недоставало самого главного — хоть какого-то объяснения со стороны Ëнбока.       И вот Хëнджин попадал в замкнутый круг: чтобы быть с Ëнбоком, нужно было разобраться в прошлом, чтобы разобраться в прошлом, нужно было создать доверительные отношения. Ведь нельзя спросить его напрямую, что тогда произошло, — Феликс закроется, отвернется, сбежит. Хëнджин с болью начал осознавать, что, вообще-то, мальчик всегда закрывался от него в тяжёлых вопросах, и Хëнджин мало что знал о его семье, о его друзьях, о его детстве. Знал ли он о нём хоть что-то кроме того, что Ëнбок был идеальным?       Как бы то ни было, сейчас Хëнджин чувствовал себя котом, который перепрыгнул через перила моста и теперь был вынужден ступать по тонкому речному льду. Всё под ним трескалось, дрожало, но нужно было как-то идти. Очень хотелось на тот берег — просто хотелось, без причины; как будто это был инстинкт.       Нужно было сделать так, чтобы и у Ëнбока желание сблизиться ощущалось как естественное, как собственное и ненавязанное. Хëнджин очень надеялся, что рано или поздно оно должно возникнуть, потому что его самого тянуло к Ëнбоку страшно и почти невыносимо. Но, при такой установке на естественность, хорошо бы не делать вообще ничего — и положиться на судьбу, к которой Хван стал немного проникаться доверием. ***       Правда, как-то раз Хëнджин зашëл в аудиторию раньше обычного — она была открыта, потому что прошлый лектор забыл или поленился еë запереть — и увидел то, что почти опрокинуло всю его осторожность и нежность.       Ëнбок, в чёрной толстовке и кепке, лежал на самой дальней парте у распахнутого окна. Хëнджин так и не понял, как он его узнал — по плечам, скрытым безразмерной толстовкой, по волосам, которые было не разглядеть под кепкой, по пальцам, сжимающим края рукавов, по тому, как всё его тело слегка поднималось и опускалось в такт дыханию. Он просто узнал. И боялся пошевелиться. Юноша был погружён в невозможно слепящее солнце.       Страницы тетради почти светились белым несказанным светом, чёрная одежда превращалась в переливчатую тьму — так у некоторых ангелов крылья на средневековых картинах из белых и чёрных делались радужными, когда они приходили в мир людей. Хëнджин не мог оторвать взгляд. Юноша был так близко. В кабинете слышались только вздрагивания листвы за окном и его дыхание. Но Хëнджин мог поклясться, что слышал звук света, журчащего вокруг Ëнбока и выплескивающегося в окно. В конце концов, он совсем не изменился.       В коридоре кто-то засмеялся, и Хëнджин выскочил из аудитории. Он встал у двери, пытаясь натянуть приемлемое для преподавателя выражение лица. Но то, что он увидел, он всё ещё видел. Отчётливее, чем то, что было перед глазами.       Тогда-то Хëнджин задумался о том, что, может, неплохо проявить радикальную честность и поступить так искренне — хоть сердце из груди вынимай: признаться Ëнбоку в чувствах. Но Ëнбок мог не поверить, что чувства Хëнджина остались неизменными спустя три года. Конечно, он не поверил бы. Потому что даже не знал о них. Такое «признание» могло испугать и заставить усомниться — и ничего больше. Потому что тогда, когда нужно было, Хëнджин не признался. Себе и Ëнбоку. Потому что он, мать его, сбежал.       Он закрыл глаза и остановил себя.       И всё же, если признаться сейчас, надеясь на взаимность, можно ли быть уверенным в том, что Ëнбок чувствует то же самое — нет, не так, даже тогда чувствовал то же самое? Из улик памяти у Хëнджина имелся только тот поцелуй, но он мог быть случайным, он мог быть спросонья, он мог ничего, совершенно ничего не значить.       Если быть честным с собой, то Хëнджин понятия не имел, интересен ли он Ëнбоку сейчас. Он только заметил, кажется, боль во взгляде юноши, когда с Хëнджином случился тот глупый полуобморок. Но сейчас он ни в чëм, а тем более в том, что увидел тогда, не был уверен.       Пребывая в ещё большей задумчивости, чем когда он писал диссертацию, Хëнджин в один октябрьский день обнаружил себя в магазине художественных товаров с корзиной красок, кистей и холстов на сумму с каким-то львиным оскалом. Собственно, он-то и обнаружил себя в пространстве только тогда, когда эта сумма, слетев с языка кассирши, больно его укусила. Но отступать назад было стыдно по крайней мере перед кассиршей, поэтому он пришёл домой с красивым крафтовым пакетом и вещами, которые ещё никогда не появлялись в его новой квартире.       Квартира, видимо, была удивлена и даже недовольна: оказалось, мебель в ней слишком белая, так что было жалко пачкать, раковина слишком маленькая и новая, так что она не пережила бы ни масляных красок, ни разбавителей, всё как будто шарахалось от коробки с художественными материалами в руках Хëнджина. И он вдруг обнаружил, что эта квартира ему никогда не нравилась. Она была большая и неуютная, хотя — или потому что — Хëнджин выбирал её с Юной. Точнее, Юна выбрала, а он просто согласился — было абсолютно всё равно. Хозяйка запрещала делать в ней ремонт, менять мебель и заводить животных. А ещё он никуда не мог надолго уехать, потому что, если бы перестал платить за квартиру, хозяйка легко могла найти другого арендатора — желающих снять жильё рядом с университетом было много. Да, Юна долго боролась за неё.       Это была не его квартира — во всех смыслах.       Через неделю Хëнджин переехал в маленькую студию, где за окном на него слепо глазела кирпичная стена и чужое окно, но район был спокойным, без высоток и больших дорог. В студии было уютно. До него здесь жил художник, уехавший в деревню. Он оставил один мольберт, несколько своих эскизов, маленького деревянного человечка, витражную лампу в стиле модерн и кучу простыней разных цветов. Хенджин радовался, как ребёнок.       Вскоре он понял, почему его так потянуло к кистям и краскам. Это был, кажется, единственный способ думать о Ëнбоке не только головой, которая к концу месяца раскалывалась от одних и тех же мыслей вкупе с бессонницей. Теперь можно было думать о нём красками, ворсом кисти, цветами и светом. В первое время, каждый раз, когда он касался холста, казалось, будто он признавался в любви. Мне остаётся лишь рисовать тебя — каждый день. Да, все, что ему оставалось. Но раньше он, как калека, который сам отрубил свои руки, не мог позволить себе и этого.       Он открыл в телефоне их две единственные совместные фотографии. Одна из них была сделана случайно: Ëнбок устроил себе пятнадцатиминутный перерыв во время подготовки и сидел в соцсетях, Хëнджин расположился с книгой на диване перед ним, как в их первый вечер на крыше, и включил телефон, чтобы что-то посмотреть. Почему-то первой открылась камера, она схватила их с Ëнбоком почти переплетённые ноги в спортивных штанах, Хëнджин не удержался, сделал снимок, но забыл про то, что звук может быть включен. Ëнбок ещё долго смеялся и, смеясь, отправил это фото себе в Kakaotalk.       Второй фотографией был снимок рук, правой — Ëнбока, левой — Хëнджина, они держали маленькую ромашку, которую учитель подобрал по дороге из школы. Эта фотография напоминала о начале лета.       Хëнджин поставил на мольберт небольшой холст — хотя теперь, после такого перерыва, даже он казался огромным и пугающе пустым — и прямо из тюбика нанёс зелёную краску. Жирно, размашисто. Она блестела и была такой нежно маслянистой, что хотелось её слизать. Это было так хорошо — он шумно выдохнул, откинув голову и улыбаясь.       В белой рубашке, которую не жалко, в маленькой квартире, в которой свободно, у холста, перед которым не страшно, потому что никто его не увидит, потому что до Хëнджина никому нет дела. И Хëнджину ни до кого нет дела. По крайней мере, до того момента, как он отойдёт от холста.       Когда он закончил — это заняло около недели, каждый вечер он мчался из университета к мольберту, включал лампу, которая загоралась цветными стëклышками, параллельно рисовал ещё что-то, пробуя разные цветовые сочетания и формы — планы на картину немного изменились. Так как теперь Хëнджин был подписан на все фан-группы Ли Феликса, он своевременно узнал, что скоро будет проходить фанмитинг. И именно тогда решил, что судьбу можно немного поторопить. ***       Хëнджин надеялся, что Ëнбок не испугается и что всë это не будет выглядеть слишком навязчиво. В конце концов, он поднимал руки и ступал на чужую территорию, туда, где знаменитый певец Ли Феликс мог сделать с ним всё, что ему хотелось. А в том, что Хëнджин пытался наладить связи с его новым миром, кажется, не было ничего неправильного.       Но он всё равно слишком нервно сжимал подрамник холста, завëрнутого в плотную бумагу. Если бы сжал чуть сильнее, продавил бы острым уголком кожу ладони и обагрил подарок — формально получилось бы жертвоприношение.       Картину досмотрели, безжалостно разрезав бумагу. Хëнджин кое-как прижал еë обратно к холсту.       Очередь двигалась медленно. Вокруг фотографировали и пищали. Ëнбока он не видел, но заметил большое стекло, отделяющее его от толпы.       Когда светлая макушка мелькнула за спинами каких-то школьниц, Хëнджин непроизвольно развернулся, надеясь, что сознание выключится и позволит ему сбежать. Борясь с самим собой, он случайно наступил на ногу женщине, а та взглянула на него так радостно, будто почувствовала, что парень собирается уйти, сократив минуты её ожидания.       Хëнджин вежливо улыбнулся и повернулся обратно к Ëнбоку. Прямо к нему. Чëрт. Его подтолкнули, кто-то нетерпеливо крикнул сзади, и он чуть не ударился о стекло.       Сказать было нечего, подумать — тоже. Поэтому он просто смотрел, как на чужом лице улыбка, подготовленная заранее, на секунду смешалась с удивлением. Получилось что-то трогательно-глуповатое, и Хëнджин почти забыл, какие между ними отношения.       — Ëнбок… — он приблизился к стеклу.       — Здравствуйте, как Вас зовут?       Ему улыбнулись. Для него опустили взгляд и взяли новый лист бумаги, почему-то розовый, а не голубой.       Хëнджин отстранился, но продолжал смотреть. Было даже не больно. Пока что. К тому же, ему предоставили несколько секунд для разглядывания. Ëнбок под этими вспышками камер, стеклом и чужими взглядами выглядел одновременно и беззащитным, и недоступным. Веснушки были совсем не скрыты макияжем, наоборот, их нарочно подсветили золотыми блёстками.       — Хван Хëнджин.       Ëнбок написал его имя, без раздумий добавил что-то ещë, поставил подпись. И протянул через вытянутое окошко под стеклом.       — Спасибо, — Хëнджин взял автограф. Он чувствовал на своей спине взгляд женщины и ещё как минимум сотни фанатов, но продолжал смотреть на Ëнбока, который в этот раз ответил ему тем же и какое-то время держал недрогнувшей широкую улыбку. И Хëнджин держался. Стекло немного облегчало задачу: казалось, оно превращает Феликса в картинку, которую можно разглядывать сколько угодно. Даже в аудитории Хëнджин не мог такого себе позволить.       — Извините, время, — Феликс сморщил носик, продолжая улыбаться. Несколько блесток ссыпалось на белый стол.       Хëнджин вдруг подумал, что провалился. Получалось так, будто он, купивший билет на фанмитинг, принуждал Ëнбока находиться рядом с ним. Но Хëнджин столько читал о том, как свободно себя ведёт Феликс на таких мероприятиях. Он мог разозлиться, мог начать язвить, мог отказаться давать автограф. Но Феликс заставил себя делать то, что, очевидно, делать не хотел.       Хëнджин поклонился и уже развернулся, почти отодвинутый женщиной сзади, как вспомнил о картине.       — А, простите, — он поставил женщину за плечи обратно, — это Вам, — и просунул свёрток в окошко.       Феликс медленно взял картину. Поднял бровь. Раньше он так никогда не делал.       И резко потянул уже надорванную бумагу. Звук был такой громкий, что Хëнджину показалось, будто холст тоже порвался. Ёнбок хотел потянуть ниже, но остановился. Из-под обëртки виднелся только тëмно-зеленый кусочек травы и начало руки, густая масляная краска блестела.       Он не мог узнать, что там изображено.       Но почему остановился? Понял, что Хëнджин нарисовал сам?       Ëнбок прикрыл бумагой обнаженную часть и отбросил картину на соседний стол.       — Спасибо, я не очень разбираюсь в живописи, надеюсь, не Ренуар, — не глядя.       Хëнджину было больно. Но не от того, что сказал Феликс, а от того, что он сам причинил юноше боль — и опять не мог быть уверенным, чем именно. Лицо, которое тот опустил и пытался спрятать за светлыми волнистыми прядями, не было равнодушным лицом. И Ëнбок знал, что Хëнджин заметит. Иначе не опустил бы. Но и счастья, даже сколько-нибудь нежности в выражении его лица не наблюдалось.       Женщине удалось сдвинуть Хëнджина с места, он ещё раз взглянул на Ëнбока и пошёл к выходу.       Когда Хван вспомнил об автографе и развернул лист, на нëм было написано: Хван Хенджин, nice to meet you Lee Felix       Что ж, начинать отношения со знакомства — не так уж и плохо.