U Untold

      — Учитель Хван!       — А?       Хëнджин так дëрнулся, что едва не пролил кофе на брюки — маленькая капелька упала между ног. Когда он обернулся на преподавательницу Продюсирования — а Хëнджин по грубоватому голосу понял, что это она, — то вместо извиняющегося выражения на лице увидел лишь широко намазанные красной помадой губы, расплывшиеся в улыбке.       — Как же Вы, рассеянный такой, смогли переманить к себе Ли Феликса?       Она села на край стола Хëнджина, слегка отодвинув острым носком туфли его ноги.       — Что я сделал?       — Самого знаменитого студента сцапали — вот что!       Хëнджин неловко завёл прядь за ухо и продолжал намекать ей непонимающим взглядом, что он действительно не понимает. Женщина слишком долго и неморгающе смотрела куда-то в район его шеи. Наконец, она цокнула.       — Так он только к Вам на лекции ходит, ну ещё иногда к мистеру Су на сценаристику. Прошёл сентябрь — а я его у себя, простите меня, ни разу не видела.       Потом она продолжила жаловаться Хëнджину на то, что, хоть Ли Феликс и айдол, но можно уж как-то в расписание втиснуть и еë убогий предмет и не автоматом же ставить и хоть бы раз дал на себя посмотреть, а в довершении всего она пригласила Хëнджина выпить. Он отказался и стал собирать бумаги в портфель.       В этом разговоре было кое-что — единственное — за что Хëнджин был женщине благодарен: он узнал, что Ëнбок ходил только к нему. Это было действительно странно.       Феликс обратил на него внимание — по крайней мере, хотелось так думать — и это означало, что Хëнджин мог сделать к нему ещё один маленький шажок. ***       В пятницу вечером Хëнджин залетел в профессорскую. Времени было совсем мало. Почему-то именно сегодня одному из профессоров нужно было заболеть, и почему-то именно его поставили замещать, хотя могли просто перенести лекцию. Ещë утром Хëнджин предполагал, что пятница у него будет полностью свободной и что он успеет как следует подготовиться.       — Учитель Хван, мне тут птичка нашептала…       Хëнджин вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к манере здешних женщин подходить к нему неслышно и начинать разговор сначала с его спиной, а потом — с ним.       — Ой, никогда не видела Вас с распущенными волосами, — ассистентка в шутку коснулась кончиков его волос, — Вам идет. Правда, теперь Вы больше похожи на студента, чем на преподавателя, — она не дождалась никакой более содержательной реакции, кроме взгляда и поднятых бровей, — в общем, птичка нашептала, что Вас видели на фанмитинге Феликса. Это правда?       — Да, я его фанат.       Хëнджин сложил все бумаги в рюкзак и нетерпеливо замер, видя, что девушка ещё не закончила.       — А… Здорово, — что-то в её голове скрипнуло, поменялась какая-то схема, Хëнджин почти слышал эти звуки; она вдруг выпучила глаза, — тогда Вы, наверное, обрадуетесь, когда узнаете, — приблизилась к нему и приложила ладонь ко рту, — что он будет на сегодняшней встрече для первокурсников.       Конечно, Хëнджин знал. Он, правда, не верил в то, что Ëнбок придет. Надежда была только на авторитет преподавателя по социологии, который настаивал на подобных мероприятиях и любой групповой работе.       — Да, я очень обрадуюсь, — закинул рюкзак на плечо. — До свидания.       Поэтому он и спешил. Оставалось всего лишь два часа до встречи, а ему нужно было доехать до квартиры на окраине города и привести себя в порядок. Ещё и в животе все щекотало — в таком состоянии он был более рассеянным, чем обычно, поэтому нужно было закладывать время на пропущенный автобус и ключи, которые всё никак не находятся в полупустом портфеле.       Привыкнуть было невозможно. Но, кажется, именно это щекочущее чувство, которое каждый раз возникало при мысли о Ëнбоке, было одним из доказательств — если не существования Бога, то существования жизни в нём, в Хван Хëнджине.       Он надел чëрную хлопковую рубашку, свободные брюки, кеды. Одежды у Хенджина всегда было немного, потому что в последнее время он старался покупать только те вещи, которые ему действительно нравились — и именно ему.       В итоге на полчаса он всë-таки опоздал. Зашёл в ресторан и застыл у входа в большую комнату. В проёме болтались занавески из разноцветных бусин, в комнате слышались голоса — студентов должно было прийти много, порядка пятидесяти с разных направлений. Казалось, за столами уже и не было свободных мест, кто-то сидел на подушках, кто-то прямо на полу.       — Здравствуйте, учитель Хван, — Хенджин дëрнулся, бусины глухо ударились друг о друга. Ёнбок прошёл мимо него и остановился чуть впереди, ища свободное место. Кто-то заметил его, поднялась волна шëпота, прокатилась — и всё в комнате стихло.       — Ли Феликс, учитель Хван! — почти в полной тишине им помахала какая-то девушка, и Хëнджин узнал в ней ассистентку, имени которой он так и не запомнил. Она жестом позвала их за большой стол, где сидели преподаватели, ассистенты и любимчики с первого курса.       Хëнджин поднял глаза к деревянным балкам потолка и снова задумался о судьбе.       Хëнджин и Ëнбок, сняв пальто, сели по обеим сторонам от нее, так что они не могли видеть друг друга, но достаточно хорошо слышали. Хëнджин давно не был в таких шумных компаниях, потому что у него не возникало никакого желания играть в алкогольные игры, терпеть женский флирт и читать собеседника с противоположного края стола по губам в невозможном гаме. Он вообще не любил шум. Может быть, поэтому с Феликсом было так хорошо — с его низким мягким голосом и глубоким смехом.       — Йа, Хван Хëнджин!       Перед ним возник чей-то палец, едва ли не проткнувший ему глаз. Хëнджин посмотрел на парня, который сидел напротив, что-то вспомнил, но сильно напрягаться не стал. Боковым зрением и редкими прыжками взгляда вправо он был сосредоточен на Ëнбоке.       — Эй, это же я, ну, Хëнджин-а, ну? Хан Джисон, — он ударил себя в грудь, — мы с тобой вместе проект по комбинаторике делали!       — А, здорово, — Хëнджин кивнул и разрезал кусок свинины.       — О, так вы знакомы? — ассистентка, кажется, успевала следить и за разговором Ëнбока с профессором сценаристики, и за Хëнджином.       — Знаешь, я так и думал, что ты станешь кем-то вроде… препода, — Джисон подпëр подбородок рукой и завилял пальцем в воздухе.       — Джисон-оппа, а ты уже совсем пьяненький, — она схватила его палец, которым он искал свою новую жертву. — Вы с университета знакомы?       — Ага, были на одном факультете, но на разных направлениях, — сказал Хëнджин. Можно было дождаться, пока ответит Джисон, но это был шанс, отвечая девушке, посмотреть в сторону Ëнбока. Повернувшись к ассистентке, Хенджин удивленно заметил, что Ëнбок смотрел прямо на Джисона.       — Да, тот ещё евнух был… С такой внешностью и всё время сидеть в библиотеке, — Джисон снова попытался подпереть подбородок рукой и снова рухнул головой на вытянувшуюся руку, задев чью-то тарелку.       — Он и среди студенток сейчас очень популярен, — ассистентка повернулась к Хëнджину, внимательно рассматривая — могла себе позволить, потому что тот специально не реагировал на прикосновения её взгляда, — Высокий, внешность такая… аристократичная, ещё и в классической литературе разбирается, ещё и молодой, студентки постоянно у меня о Вас что-то спрашивают, профессор Хван.       Хëнджин ненавидел, когда его рассматривают — так же, как когда к нему прикасались без спроса. Хотелось сбежать под холодный душ и смыть с себя всю грязь, но, в отличие от обычной грязи, эта не боялась воды и оставалась на коже ещё долго. Ему было неприятно чувствовать, как оценивающий взгляд проходится по его круглому носу, слишком большим, слишком женственным губам, глазам — будто холодную линейку прикладывали к коже.       Хëнджин опустил голову, надеясь, что темные волосы хоть немного прикроют лицо.       — Джисон-сонбе, а Вы с какого направления?       Хëнджин повернулся на голос. Ëнбок наливал Джисону ещё одну рюмку, вежливо придерживая локоть.       — Офигеть, Ли Феликс назвал меня сонбе, — парень принял рюмку и выпил залпом. — Я с лингвистики, а Хëнджин был на литературоведении. Спрашиваешь, что я здесь забыл?       Хëнджин усмехнулся, потому что никто не спрашивал и потому что не было ничего сверхъестественного в том, что лингвист работал в Институте Искусств. Он услышал справа такой же смешок. Ëнбок, кажется, подумал о том же.       — Да мне эта работа вообще не сдалась… Я… Слушай, Хëнджин-а, а какая у тебя в итоге тема магистерской была?       Хëнджин вздохнул. Этот парень был слишком шумным даже в трезвом виде, а сейчас поток его слов точно нельзя было остановить, даже если нарочно молчать и не реагировать. Хëнджин выпил рюмку соджу.       — Тебе оно надо, Хан Джисон?       Так же, как разговоры о своей внешности, Хëнджин не любил разговоры о литературе и о своих работах. Со всеми, кроме одного человека.       — Ого, Хëнджин-а, а ты повзрослел, — Джисон перетянулся через весь стол, свалил пару пустых рюмок и похлопал однокурсника по плечу. Хëнджин действительно почувствовал, что никогда так не разговаривал со своими знакомыми, даже с надоедливым Джисоном, который в бакалавриате донимал его весь семестр, пока они вместе закрывали обязательный курс по математике. Хëнджин редко улыбался, не льстил и не подлизывался, но и никогда не вёл себя грубо, никогда не говорил ничего хоть сколько-нибудь обидного, он предпочитал уйти или, если понадобится, мягко отшутиться.       — Йа, Хван Хëнджин, выкладывай тему! А не то… Мой папочка тебя в тюрьму посадит! — Джисон хлопнул по столу и пьяно улыбнулся.       — Нарративные стратегии в рассказах Пу Сунлина, — стало вдруг так неловко, что Хëнджин быстро налил ещё одну рюмку и опрокинул в себя. Джисон получил что-то похожее на ответ и успокоился, начав приставать к какому-то другому первокурснику с тем же вопросом. Бедняга был ошарашен тем, что о магистерской нужно задумываться так рано.       Ассистентка, имя которой все-таки, наверное, было неплохо выяснить, успокоила первокурсника, похлопав его по плечу, и повернулась к Хенджину. Она перекинула чëрные волосы на другое плечо, слегка легла грудью на стол, открывая обзор на Ëнбока:       — Профессор Хван, это ведь очень… Непростая тема, кажется, в иероглифике нарративный анализ сложно провернуть.       В маленьком ушке, на которое спадали пряди золотисто-белых волос, было несколько длинных серёжек. Ему так шло.       — Да, непросто.       Как шло и это настороженное выражение лица, по которому Хëнджин сразу мог понять, что Ëнбок, копаясь в тарелке, на самом деле прислушивается к их разговору.       — А почему Пу Сунлин?..       Но Хëнджину было уже не до ответа.       Ассистентка заметила его сместившееся за еë спину внимание и повернулась туда, куда он резко посмотрел.       Рядом с Ëнбоком села какая-то студентка. Расправляя складки на юбке, она долго мялась, но все-таки решилась:       — Феликс… эм… сонбе… я понимаю, что Вы откажетесь, но это условия спора… — соседний стол, откуда, видимо, пришла девушка, притих, а за ним внимание на Ëнбока и студентку обратили и все остальные. Удивительно, как человеческие взгляды умели быстро сосредотачиваться в одной точке, как лучи в призме. — Мне нужно Вас спросить, только спросить, я правда прошу прощения, можете ли Вы меня поцеловать в щëку…       Хëнджин сжал рюмку и отвернулся. Ему было так неловко за девушку, словно это не она, а он жалко оправдывался каким-то пьяным спором и смущённо смотрел на влажные губы.       Всё вокруг глуповато охнуло, ухнуло, Хëнджин обернулся и увидел, через плечо ассистентки, в каком-то неудобном полуобороте, как будто он подсматривал за кем-то, как Ëнбок прижался своими губами к чужой щеке. Затем он медленно отстранился, продолжая держать девушку за затылок.       — Могу, конечно, я же австралиец, — Ëнбок растрепал челку, зачесывая её назад, а когда он повернулся к столу и Хëнджин увидел его в профиль, щеки казались немного розовыми.       Ëнбок опрокинул в себя рюмку и встал, головы и взгляды двигались за ним, как куклы за нитями в руках одного кукловода.       — Пойду проветрюсь.       Подождав немного, пока круглоротая тишина сменится гамом — это тоже всегда получалось быстро, в одно мгновение — Хëнджин поднялся, опираясь на стол, и направился к двери.       Было морозно. Тёмное небо и сам воздух казались чистыми, как лезвия, натертые до блеска. Людей у ресторана не было, маленькая улица совсем онемела, тоже — от холода.       В тëмном углу под козырьком раздался шорох, щëлкнула зажигалка, огонек осветил губы и щëки, не касаясь глаз.       Неловко остановившись рядом с Ëнбоком, Хëнджин зачем-то сделал вид, что шёл вовсе не за ним, и начал оглядываться по сторонам. Так он заметил на обоих концах улицы две чёрные машины и высоких людей в деловых костюмах. Понятно, почему здесь было так тихо.       Он заложил руки в карманы и съëжился. Рядом совсем не было света, если не считать легкого свечения затемненных окон ресторана и красной раскалённой точки на конце сигареты. Идти за Ëнбоком было слишком импульсивным решением. Сейчас особенно остро ощущалось, что расстояние между ними увеличилось, хотя они стояли совсем рядом. Воздух уплотнился. Его невозможно было пробить, как толстостенное стекло — ни словом, ни движением.       — Зачем Вы приходили на фанмитинг?       Раскололось.       — Что? Я… Я не знаю… Мне нравится. Песни.       Хëнджин сам за собой не успел и очнулся только тогда, когда договорил. Сердце стучало.       Ëнбок усмехнулся, выпуская из сжатых губ дым, и замолчал, словно давая ему время успокоиться.       Хëнджин вспомнил, что сам он выпил достаточно много соджу, а значит, сознание уже должно стать более расслабленным. Эта мысль помогла, и ему удалось внушить себе, что он действительно чувствует себя свободнее. Такое состояние было отличным поводом для более откровенного разговора с Ëнбоком, для того, чтобы хоть немного сдвинуться с мёртвой точки.       — И какие же песни Вам нравятся? — Ëнбок сбил пепел.       — Эм, Wow, Surfin, вообще-то, все… Но Deep end я слушаю постоянно. Я слушал её весь год и не знал, что она… Ваша, — Хëнджин взглянул на Енбока. Тот замер, не затягиваясь и не выдыхая.       — В смысле — не знали?       — Я не знал, кто её исполняет, не знал, что это… ты.       Ëнбок опустил сигарету и смотрел, как на асфальт слетает серый пепел.       — Я не знал, что ты стал певцом.       Пепел таял, словно снег. У бордюров шуршали листья, прижатые друг к другу прошедшим дождём. Мороз щекотал ноздри, но внутри было не холодно, было наполненно и широко — от алкоголя. Хëнджин что-то почувствовал. Словно воздух проткнули иглой и что-то растеклось. Словно мир расширился, как сосуды, и пульсировал. И внутри всё тоже пульсировало. Ресницы, прикрывающие глаза Ëнбока, легли как-то мягче. Хëнджин не мог сдержаться. Всё вокруг требовало сказать. Это был идеальный момент.       — Ëнбок, я…       — Не называйте меня так.       Хëнджину в живот ткнулось остриё меча. До этого он совсем не замечал, что на него направлен меч. Ëнбок развернулся к нему, бросая сигарету.       — Что?       Они почти столкнулись грудью. Ëнбок так вырос.       — Феликс звучит приятнее.       Стало очень холодно. Ветер незаметно пробрался под рубашку и дотронулся до самых чувствительных частей. Феликс, вероятно, смотрел на него, но Хëнджин видел только его маленькие пальцы, снова отщелкивающие зажигалку.       Он отступил назад и уже почти развернулся, когда подумал, что странно будет уйти молча.       — Прохладно что-то, — наконец, он разрешил себе открыть дверь и спрятаться за ней.       В узком коридоре, ведущем в главный зал, играла какая-то французская песенка. Хëнджин облокотился на стену плечом и долго смотрел на чью-то шубу, мертво висящую на вешалке. Вспомнился французский мюзикл — маленький принц и лисёнок — то, как они двигались друг к другу и пели — то, как медленно приближался один — то, как, едва дыша, ждал другой — и то, как они оказались рядом. ***       В утешении себя песнями из «Маленького принца», работе над картинами, на которых теперь появлялся не только Ëнбок, но и цветы, бабочки и старички из соседнего парка, Хëнджин провëл ещё несколько дней.       Накрапывал дождь. Хëнджин выехал на стуле из-за рабочего стола, за которым он в последнее время не мог заставить себя просидеть и получаса — словно ему опять было шестнадцать, — и решил спуститься к автомату с кофе. Сегодняшнюю лекцию он уже отчитал, но нужно было ещё написать отзывы к промежуточным эссе студентов и оформить библиографию для работы профессора Су, о чëм тот ему тактично напоминал уже две недели подряд. Хëнджин ещё никогда так не задерживал сдачу работы.       В холле на первом этаже было тихо — шли пары. Хëнджин шагал по ступенькам, слушая, как каблуки его туфель укалывали эту серьёзную тишину и игрались с ней, вместе прыгая по стенам.       Автомат стоял рядом с главным входом, но Хëнджин старался не смотреть на двери. Ему казалось, что он тут же сбежит. К тому же, они были стеклянные — и через них был виден мир с тëплым осенним дождëм.       И всё-таки, пока он шёл за кофе, взгляд случайно метнулся в их сторону. За стеклом виднелась чья-то тонкая фигура.       Хëнджин застыл. Мраморный пол отразил его очертания тëмными пятнами, но уже через секунду они исчезли, будто смыл дождь. Хëнджин сорвался и побежал в противоположном направлении. Коридор, ещё один, налево, вход в другой корпус, вновь коридор, лестница вниз, во внутренний двор, пролёт между зданиями. Наконец, Хëнджин выбежал на дорожку, окружавшую внешние стены университета, и понëсся в сторону главного входа. Дождь усиливался. Хëнджин бежал то по дорожке, то по траве, задыхаясь от нехватки воздуха. Но останавливаться было нельзя.       Когда Хëнджин завернул за угол и увидел перед собой кленовую аллею, ведущую к главному входу, он немного затормозил, давая себе отдышаться. Струи дождя, которые он почти глотал, были слегка солоноватыми.       Ëнбок стоял там. Его фигура казалась почти крохотной — она была всё ещё далеко, за стеной дождя и кружевом деревьев. И Хëнджин вновь побежал.       Чувствуя, как подошва отрывается от асфальта и вновь почти невесомо его касается, как он едва ли не скользит, как наступает на мокрые мягкие листья, как грудь отчаянно требует пощады и хоть немного осеннего воздуха, чувствуя всё это разом, Хëнджин вдруг осознал, что не может понять: была ли это судьба, которая подтолкнула его выйти из кабинета, а Ëнбока, видимо, уйти раньше с лекции? Была ли это судьба, заставившая Ëнбока ещё немного постоять под козырьком входа, пока Хëнджин бежит? Была ли это судьба, что вокруг не было ни одного человека, ни одного фаната? Или всё зависело только от Хëнджина, который мог спуститься в холл, а мог продолжать работать, мог побежать, а мог — остаться на месте?       В тот момент Хëнджин действительно не знал, где границы между тем, что он делает сам, и тем, что непременно должно произойти и происходит помимо его воли. Он просто бежал, чувствуя, как вся его жизнь, все его поступки, все принятые им решения и все не принятые сходились в одну искрящуюся точку этого момента. Может быть, это и было тем, что называли судьбой.       Оказавшись на близком расстоянии к Феликсу, Хëнджин замедлил шаг и, пытаясь хоть немного выровнять дыхание, пошёл к нему. Рубашка липла к телу, так что он постоянно одëргивал еë кончиками пальцев. Но это было даже к лучшему — можно было куда-то деть неловкие руки.       — О, Ли Феликс, здравствуйте!       Он неловко поднял руку, чуть ли не помахать собирался, как школьник, и тут же еë опустил.       Феликс смотрел на Хëнджина, мокрого и раскрасневшегося. Приоткрытые губы учителя, тяжело глотающие большие капли и шумно выдыхающие их вместе с воздухом, никак не могли побороть улыбку — она прорывалась и освещала лицо. Грудь нервно поднималась, как будто внутри неё пытались удержать дыхание — и слова.       — Здравствуйте, — Феликс крутанул в руках телефон и проверил, не написал ли менеджер. — Сколько можно ждать…       Хëнджин стал подходить к нему. И, подходя, заметил, что Ëнбок как будто немного попятился.       — Я забыл в кабинете свой портфель, — он открыл дверь рядом с юношей и остановился, — пойду заберу.       Дверь за ним закрылась. Он уходил, чем-то наполненный, как будто дождевая вода, которой он был облит с ног до головы, проникала внутрь и булькала там. В груди стучало сердце — он хорошо его слышал даже сквозь мокрый шорох рубашки.       Феликс смотрел ему вслед, и в груди ничего не стучало.       От менеджера пришло сообщение:

Феликс, ты где? Я уже давно подъехал, написал же

      Ëнбок просто из интереса остался здесь стоять, ожидая, чем закончится странное мельтешение Хвана у автомата, которое он, конечно, заметил. Но когда Хëнджин вдруг оказался перед ним, когда он стоял прямо здесь, весь мокрый от дождя и бега, когда пытался незаметно вдохнуть побольше воздуха и куда-то деть свои руки, в конце концов положив их на бёдра, когда не мог сдержать глуповатую улыбку, сердце неприятно сжалось. И совсем не стучало.