U Untold

      В воскресенье Феликс улетел в Китай. У него было запланировано выступление в Шанхае, встреча с фанатами и, наконец, концерт в Пекине, завершающий гастроли по странам Восточной Азии.       Всю неделю шли ливни. В тяжëлом воздухе громыхало, красные листья плыли по маленьким речкам вдоль бордюров, деревья шелестели под дождём и ветром — возможно, в последний раз.       Хëнджин смотрел в окно. Раздался гром. Серое небо натянуто на края города, как кожа на деревянный барабан. И кто-то в этот барабан так сильно ударил, что, наверняка, этот треск услышал и Шанхай.       Хëнджин думал, зачем Феликсу нужно было уезжать так далеко — за самое море. Ведь теперь Хëнджин ощущал пространство таким ограниченным и маленьким: он словно жил в игрушечном мире Эллады. Всë, что за морским горизонтом, представлялось загробным царством, куда невозможно попасть самому и из которого нет возврата.       Он задыхался в этом игрушечном, размером с город, мире, обнесённом крепостными стенами ливней. В этом городе не было часов — и времени вообще. Хëнджин судил по тому, сколько раз он проплыл путь между домом и университетом. Если два — значит, прошёл день.       Из-за моря до него доходили только обрывки того, что происходило там. Феликс делал сальто без страховки, танцевал как в последний раз, до расфокусированных глаз и дрожащих рук, пел так, что к концу выступлений едва мог говорить. По его вискам стекал пот, и пот казался слезами, когда Феликс откидывал назад голову, раскрывая руки; когда он словно повисал в воздухе на тонкой леске, сцепленной с его грудью.       На одном из видео, заснявших начало концерта, Феликс вышел на сцену, поднял микрофон к губам и вдруг замер, оглядывая огромный зал, ревущий и светящийся ему в ответ. Рот приоткрылся, кадык дрогнул, но звука не получилось. В следующее мгновение он, кажется, намеревался улыбнуться, но изгиб губ расширился и вновь стянулся пружиной. Он опустил голову и переложил микрофон из одной руки в другую. Размял шею. Движения были какими-то нервными, беспокойными. Видео выключили, видимо, потому, что не удалось снять ничего интересного. Хëнджин пересмотрел этот кусочек ещё раз. Заметил, что до того, как Феликс опустил голову, на его лице проскользнуло что-то недоумëнное. Словно он потерялся.       Ударил гром. Что-то в нём ломалось.       Фанаты писали, что никогда не видели Феликса таким. Он был сам не свой.       Хëнджин сомневался, что Ëнбок вообще когда-нибудь позволял себе быть своим для самого себя. Сколько бы юноша ни утверждал обратное.       На третий день Феликс объявил, что останется в Пекине ещё на некоторое время. И Хëнджину опять оставалось лишь издалека, со своего крохотного берега, смотреть на небо, за краем которого, а может, и дальше, где-то очень далеко, жил Ëнбок. Бары, выставки, прогулка с китайским айдолом, насыщенная ночь и молчаливый день.       За окном сверкнула молния. Небо, истерзанное ударами грома, окончательно треснуло.       Но даже Одиссей однажды вернулся живым в свою крошечную Элладу. В субботу Феликс приземлился в Корее. ***       В воскресенье должна была состояться встреча университетских выпускников, её всегда назначали на 8 октября, день фейерверков, и Юна всегда тащила Хëнджина с собой. Ей казалось, что хотя бы раз в год Хван обязательно должен показаться однокурсникам, чтобы не думали, будто пропал или бесследно исчез. Почему-то большинство бывших однокурсников об этом не волновались, и на встречи приходило человек по тридцать из ста пятидесяти. В этот раз, кстати, не пришла и сама Юна, однако Хëнджина уговорила.       Поздним вечером все встретились у бара и уже хотели заходить, когда оказалось, что нужно забрать Джисона из какого-то клуба через две улицы.       — Говорил, придëт раньше и сделает заказ, но, видимо, свернул не туда. Я же просила сделать всё по-человечески, — эта девушка, кажется, тоже училась на лингвистике. Было странно, что она доверила это дело Джисону, зная его характер. Видимо, так подумал не только Хëнджин, но и остальные. Все посмотрели на нее.       Взгляд Хëны зацепился за Хëнджина, который шёл рядом с без конца жалующейся девушкой. Он почувствовал это и сильнее запахнул пальто.       — Надо было Хëнджину это поручить, с его ответственностью он пришёл бы на два часа раньше, — сказала она.       Все засмеялись. Бо Гом хлопнул его по плечу, наваливаясь сзади:       — Я думаю, наш профессор и так достаточно занят сейчас.       — Айщ, правда, Хëнджин, ты ведь одного с нами возраста, а уже почти в профессорах.       — У тебя тоже будет симпатичная ассистентка?       — Даже если и будет, Хëнджинн-и не прошибешь, наш холодный принц всегда всем отказывает.       Хëнджин не понимал, как у него получалось всегда оказываться в центре внимания, хотя это было именно то, чего он больше всего не хотел.       — Поэтому он и стал успешным — не тратит время на бесполезные вещи типа любви.       Бо Гом вдруг слез с его плеч и забежал немного вперёд:       — Слушай, Хван Хëнджин, а ты не по мальчикам случайно?       Он даже отреагировать не успел, как Хëна тут же закрыла ему обзор, встав перед ним и расставив руки:       — Эй, эй. Какие мальчики? Да с такими строгими родителями, ещё и профессорами, ни девочек, ни тем более мальчиков не будет.       Все кивали и смеялись.       Хëнджин немного подтолкнул еë, чтобы замершая группа вновь двинулась вперёд.       — Ну и отлично, — Бо Гом снова повис на нëм, — если бы ты оказался геем, было бы как-то неуд…       Хëнджин остановился. Бо Гом наступил на него и выругался.       — Ты что?..       Постепенно остановились все. Они посмотрели туда, куда был направлен взгляд Хвана.       — О, это же Джисон!       — Йа, Хан Джисон! Ты у меня…       — С кем это он? — спросил Бо Гом, выглядывая из-за плеча Хёнджина.       А тот не знал, что теперь делать, потому что Джисон шёл в их сторону, махая одной рукой и другой прижимая к себе Феликса. Хёнджин не был готов к встрече с ним. Хотя он почти всегда не был готов. Ëнбок появлялся в немоте и слепоте, в самые важные, глупые и неожиданные моменты. Всегда.       — Смотрите, кого я вам привёл, ещё и без охраны, — Джисон остановился, и Феликс наконец заметил Хëнджина. Хван понял это по тому, как резко сузились его большие глаза. — Встретились в клубе. Он сам поз…       — Здравствуйте, учитель Хван.       — Точно, Хëнджин, он же учится в твоём университете? На программе… Кино и видео, кажется? — сказал кто-то из однокурсников.       — С ума сойти…       — И ты молчал?       — Я закрываю у него общий обязательный курс, — Феликс подошёл ближе. Хëнджин снова видел только его руки, скрещённые на груди, и блестящие пуговицы чёрной рубашки.       — Хван Хëнджин, ты предатель! Молчать о таком…       Какой-то огромный парень, имени которого Хëнджин даже не помнил, потрепал его по волосам и наклонился к Феликсу.       — Вы в жизни ещё красивее, чем на фотографиях, правда, нуны? — девушки дружно закивали, Хёнджина толкали сзади несколько рук, чтобы посмотреть через его плечо на знаменитость. — Только, наверное, наш Хëнджинн-и этого даже не заметил и выше оценку за это не поставит. Уж простите его, он не увлекается современной музыкой и всей этой индустрией.       — Эй, Ын Хëк, зато Хëнджин талантливее всех нас, вместе взятых.       — Так а я что, это же комплимент. Не интересуется всякой попсой.       В висках стучало, голоса умножались и, один раз раздавшись, не переставали звучать — они накладывались друг на друга, как в страшной пещере. Хëнджин резко устал.       — И многого добился. Потом докторскую защитит, уедет преподавать заграницу. Нам такое и не снилось.       — И как Вам наш профессор, Феликс? Хорошо преподаёт?       Хëнджин подумал, что когда-то уже слышал этот вопрос. В голове что-то сместилось и наплыло друг на друга от неприятного чувства дежавю.       Хëнджин почувствовал, помимо рук, касающихся его спины, плеч, волос, шеи — ладонь на своей ладони. Он попытался отдëрнуть, но маленькая рука сжала пальцы ещё крепче. Осознав, кому она принадлежит, Хëнджин расслабился, и его потянули вперёд.       — Нам нужно было поговорить о проекте по гуманитарным исследованиям… в двадцатом веке. Может, сейчас? У меня слишком загруженное расписание, — Феликс обращался к нему, но не ждал ответа, даже не смотрел ему в глаза. Уже через секунду он вёл Хенджина сквозь расступающееся море одногруппников и помахивал им рукой. — Было приятно познакомиться, до свидания.       — Так у нас встреча…       — Пусть идут, — махнул Джисон, — вы же знаете, какой Хван Хëнджин ответственный, даже во внеурочное время работает.       — Простите, ребята, — Хëнджин повернулся к ним и тоже помахал рукой. Только спустя время он понял, что, кажется, забыл сделать виноватое лицо.       Феликс тут же отпустил его ладонь и отстранился. Хëнджин подумал, что это ощущалось немного иначе, чем в ту ночь на вокзале. Ëнбок стал выше, и держать его руку было ещё удобнее.       Когда они свернули в менее оживленный переулок, Феликс не замедлил шаг и продолжил идти. Хëнджин следовал за ним, не запоминая бесчисленных тёмных поворотов. Они вышли на безмолвную улицу и спустились куда-то в глухой подвал без вывески и света. Мужчина открыл перед ними дверь, начался коридор с круглыми стенами, похожий на трубу. Чем дальше они заходили, тем громче становились аквариумные звуки монотонной музыки. Хëнджин увидел дверь, очерченную голубым сиянием. Когда Ëнбок открыл её, в ушные раковины ударил бит — и казалось, они расколятся на кусочки, как ракушки.       Помещение было маленькое и темное. Оно не было похоже на клуб, в котором Хëнджин однажды был в подростковом возрасте. Ни прожекторов, ни танцпола. Низкий потолок, приглушённый свет, пыльный, плотный дым. Хëнджину почти тут же стало нечем дышать, как будто вибрирующий жаркий хаос людей втягивал в себя воздух.       Феликс плавно двигался вперëд, словно для него в этом хаосе были невидимые пути, двигался, слегка покачивая головой в такт барабанной музыке.       Иногда Хëнджин отставал, потому что его останавливали чьи-то мокрые руки, или губы, или языки, он не знал, не мог определить, но что-то постоянно лезло к нему со всех сторон. В очередной раз оттолкнув кого-то от себя и освободив себе дорогу, Хëнджин нашёл взглядом светлые, в такой темноте почти белые волосы Феликса, и заметил крупную фигуру рядом с ним.       Мужчина нервно дëргался под музыку, скалился, и, держа Феликса за волосы, вливал ему в рот какой-то алкоголь прямо из бутылки.       Бутылка разбилась. Хëнджин схватил мужчину за воротник полурастегнутой рубашки и толкнул назад. Это было удивительно легко, тело сразу поддалось, будто было огромной тряпичной куклой без костей и мышц. Но Хëнджин задумался об этом лишь на секунду, а в следующую уже смотрел на Феликса, проверяя, всё ли с ним в порядке. Губы были красные, вся шея мокрая. Но он не казался напуганным и продолжал немного двигаться, покачивая головой и не отрывая от Хëнджина взгляд.       Послышался стук. Хëнджин обернулся. Мужчина бездвижно лежал на полу, люди не переставали танцевать и почти топтали его. Первая мысль, которая у него возникла, была нелепая и жуткая. Хëнджин ведь не мог убить человека. Не мог. И удар был не слишком сильным. Расталкивая людей, он потянулся, надеясь помочь мужчине встать, но Феликс остановил его и развернул к себе.       Он что-то говорил. Хëнджин не слышал. Насильно развëрнутый к немигающим глазам, Хван больше не видел того человека, но продолжал представлять себе его бездвижное тело среди танцующих ног.       Феликс вдруг подшел к Хëнджину вплотную. Тот сразу забыл обо всём и сосредоточился на холодных пальцах, касающихся его кожи.       Вокруг в него продолжали толкаться чёрные тела. Его сминала темнота, и единственным спасением был осенний холод чужих рук, который был сплетëн из совсем другой, совсем нездешней материи.       Феликс стал застëгивать на Хëнджине рубашку, которую кто-то успел расстегнуть. И, резко приподнявшись, приблизился к его уху.       — Они тут все под наркотой, — отстранился, чтобы показать своë равнодушие и свою улыбку.       — Все?       Юноша снова приподнялся.       — Других вариантов оказаться здесь нет, — теперь Хëнджин почти уверен, что Феликс касается губами его уха. Где-то в районе шеи пахнет виски — цветочно-медово, как будто спирт не притронулся к коже юноши. — Чтобы все расслабились, а потом никто ничего не вспомнил.       Феликс отстранился. Не касаясь даже очертаний рубашки и пальто, почти по воздуху, он провел ладонью от наконец застëгнутого воротника по плечам. Взявшись за пуговицу на манжете, он снова потянул Хёнджина блуждать среди нечеловечески горячих и извивающихся тел.       Под ногами оказалась ступенька, Хëнджин запнулся, Феликс нетерпеливо потянул его дальше. Начался ещё один круглый коридор, от которого кружилась голова. Казалось, в воздухе было распылено что-то.       В коридоре никого не было. Феликс отпустил Хёнджина, и он обмяк, как будто без направляющей его руки силы вдруг закончились. Перед глазами слегка потемнело, но лишь на мгновение. Юноша медленно уходил всё дальше. В чëрных джинсах и чёрной рубашке Феликс действительно был похож на пантеру. Расслабленный и грациозный.       Нужно было его остановить. Потому что в этом расслабленно двигающемся, идеально управляемом теле был один изъян — слегка опущенная голова. Феликс словно ждал пули в затылок.       Хëнджин издал какой-то звук — единственный, на который он был способен сейчас. Феликс обернулся.       — М?       — Ты… привëл меня сюда. Это ведь нелегальный клуб, да?       Юноша повернулся к нему и, пряча под белыми прядями глаза, достал пачку сигарет.       — Ты к тому, что сюда нельзя приводить кого попало вроде тебя? — вытянул одну. — Что ты можешь разболтать? Ну, рано или поздно это всё равно случится.       — Что?       Феликс чиркнул зажигалкой. Ещё раз. Ещë раз.       — Разрушение. Корабль пойдёт ко дну, короче. И все мы вместе с ним, — сигарета наконец вспыхнула. Он затянулся до впадин под скулами. — Так что не волнуйся, скоро всё это закончится.       — Все? Мы? И… ты?       Большие чëрные глаза посмотрели на Хëнджина как-то странно, из-под чëлки. Из-за этого бледное лицо показалось ещё более худым.       Феликс убрал изо рта сигарету, зажав её между двумя пальцами. Качнулся на пятках. Положил руки на бëдра. И резко вскинул голову — будто заторопился.       — Хей, владелец этого клуба — директор моего агенства. Конечно, мне тоже перепадëт.       И пожал плечами.       У Хëнджина зазвенело в ушах. Феликс медленно подошëл к нему, зная, что тот с места не сдвинется. Встал вплотную, пепел с сигареты падал на белую рубашку Хвана. Феликсу этого как будто было мало, он дёрнул его к себе за ремень.       —То есть, когда я сказал, что единственный способ оказаться здесь — это закинуться, ты даже не подумал, почему все под наркотой, а мы до сих пор нет? Не подумал, откуда у нас такие привилегии? — Феликс улыбнулся, клычки показались из-под верхней губы, они всегда появлялись, когда Феликс улыбался и одновременно морщил нос. Если мысли Хëнджина были заняты этим, а несколько минут назад — чужими губами у собственного уха, то не было ничего удивительного в том, что он вообще ни о чем не подумал.       — Если какого-нибудь красивого мальчика приводят сюда, то его или накачивают, или выносят ногами вперëд.       — Но ты же… — Феликс выдохнул дым прямо ему в лицо. Хëнджин закрыл глаза и слегка отклонился. — И… Зачем их сюда приводят?       Юноша отстранился и облокотился на стену. Хëнджин не знал, куда деть свой взгляд, поэтому разглядывал их с Феликсом ботинки. Будто страшно было на него смотреть, даже отвратительно. В таком месте, с такими словами на губах — вот каким был Феликс.       Но стоило лишь поднять взгляд — и Хëнджин понял по жжению в глазах, что он чувствовал совсем не это. Вообще не то, что нужно в таких ситуациях. Было мерзко от чего угодно, но не от юноши, который, слегка поджав губы, смотрел на сигарету, тлеющую в маленьких пальцах, и решался на что-то.       Когда Феликс оторвался от стены и поднял глаза, Хëнджин едва успел отвернуться. Он боялся, что Феликс заметит выражение его лица и не станет дальше рассказывать. Потому что всё это говорилось, конечно, не ради сочувствия. Хван догадывался, ради чего. Именно поэтому он отвернулся — нужно было немного подыграть, чтобы Ëнбок всë рассказал.       — Когда мальчик приходит в агенство, у него два варианта: стать трейни или, если не совсем уродливый, пойти в клуб. Тут платят не очень много, но, когда ребята попадают в это место, их, естественно, уже никто не спрашивает, хотят ли они остаться.       Хëнджин невольно закрыл глаза. Или, скорее, нарочно — он надеялся, что сказанное Феликсом дальше не хлестнëт его так сильно, если он будет смотреть не на юношу, а в темноту.       Конечно, Хëнджин понимал, какое у этой истории будет продолжение. Раз они сейчас оба стояли здесь, единственным вариантом развития событий могло быть то, что когда-то Ëнбок стоял здесь один.       — Когда я пришел, меня отправили в клуб. Я ведь особо ничего не умел и мне было не пятнадцать, ну типа староват. Но я уговорил директора дать мне шанс.       Хëнджин старался эмоционально никак не реагировать на поступающую информацию. Это он сделает потом. А сейчас нужно было собраться с мыслями и задать правильный вопрос, чтобы узнать о Ëнбоке так много, как он сам может сказать. И Хван почему-то чувствовал, что имеет право лишь на один.       — И что ты… Пообещал ему взамен?       Феликс усмехнулся и одобрительно покачал головой, показывая, что Хëнджин попал в точку. Юноша как будто выстраивал свой литературный сюжет, где Хëнджин должен был лишь делать испуганное лицо и задавать верные вопросы.       — А ты как думаешь? — пока говорил, он не смотрел на Хëнджина, но сейчас вдруг сам себя одëрнул, резко поднял подбородок и нашёл глазами чужие глаза. Он всегда так делал — пристально смотрел, когда хотел причинить себе ещё больше боли. Но вы мне не нравитесь, потому что Вы неудачник и действительно очень хороший. Смотря прямо в глаза, наказывая себя чужим взглядом. — Я предложил им сделать на меня компромат.       Феликс приблизился к Хëнджину и протянул к нему руку, в которой держал сигарету. Он остановился у самой щеки, Хëнджин даже почувствовал тепло горящей бумаги. Не коснувшись кожи, ладонь опустилась ему на плечо, приспустила ткань пальто и начала массировать его тремя свободными от сигареты пальцами через ткань рубашки.       — Я трахал какого-то пятнадцатилетку на видео, — Хëнджин вдруг подумал, что Феликс специально произнëс именно это слово. Он знал, помнил, что Ëнбок, каким бы беззаботным он ни казался, всегда выбирал слова. — А ему ещё сказали кричать и просить прекратить. Ну, для полноты картины, — пальцы сжали плечо. Казалось, пульс бешено бился даже в кончиках. И по этому пульсу было не трудно догадаться, что больно не только Хëнджину, но и тому, кто эту боль причинял. — Чтобы совсем было похоже на изнасилование.       Чужой лоб прижался ко лбу. Горячий. Феликс выдохнул дым, но Хëнджин не отстранился, хотя в носу защипало до слëз. Юноша с силой надавил на него, костью к кости, стирая чувство кожи, и резко отстранился, оттаскивая себя назад. Показалось, что этот жестокий дым в лицо — лишь предлог для того, чтобы хоть на секунду оказаться так близко.       — Если такое всплывëт, сам понимаешь, что будет, — сухие губы едва двигались.       Феликс убрал руку и выбросил сигарету. Хëнджин почувствовал странный толчок в горле, неприятный кисло-сигаретный запах изнутри. Его вырвало. Он успел отвернуться к стене. Спустился по ней, тут же закрыл нос, чувствуя новый рвотный позыв.       Рука снова легла ему на плечо. Феликс сел рядом.       — Может, ты хочешь посмотреть? — и улыбнулся. — То видео.       Он массировал плечо, сжимая мышцу — по коже бежали приятные тëплые мурашки. Хëнджин уткнулся лбом в стену и не заметил, как закрыл глаза, расслабился. Успокоился.       — Подожди меня здесь, скоро вернусь.       Феликс поднялся и пошёл дальше по коридору. В глубине было ещë темнее, лампочки совсем не горели. Феликс отдалялся от него.       Даже в этом тесном коридоре юноша казался очень маленьким. В этом тесном коридоре, где не было света и куда едва доносились звуки музыки, где дальше только темнее, где не было шанса на побег… Хван больше не смог смотреть. Он видел семнадцатилетнего мальчика, который уходил от него по песку. Мальчика с разодранной спиной, который умоляюще и виновато обернулся на него среди металлических ящиков раздевалки.       Хëнджин прижал колени к груди и уткнулся в брюки, темноту и рвоту.       В этом тесном коридоре Ëнбок казался таким одиноким. **       Когда они вышли, миновали одну подворотню, другую и наконец оказались на большой пустынной улице, Феликс надел маску, сел в такси, которое, видимо, вызвал заранее, и уехал.       Хëнджин остался один. Он нашёл единственную лавочку в каком-то парке и сел на неë.       Хотелось хоть ненадолго забыть этот вечер. Может быть, напиться. Хотя бы снотворного. Сделать что-нибудь со своей памятью, продолжавшей воспроизводить одни и те же образы. Точнее, одни и те же чëрные тени, в которых роились чудовищные мысли.       То, что случилось с Ëнбоком.       Хëнджин прижал к носу рукав пальто и втянул острый холодный воздух. Закрыл рукавом глаза. Несколько минут в парке не было слышно ничего, кроме шелеста деревьев.        Рука опустилась на колени.        Он старался не представлять. То, что случилось с Ëнбоком.       Но у него не получалось. Не получалось не представлять то, из-за чего Ëнбок так изменился.       Чëрные тени раздвигались, из них ползли страшные морщинистые лица, руки, языки — все к одному светящемуся пятнышку, у которого не было лица, но Хëнджин знал, что это. Пятнышко темнело и погибало.       Хëнджин усмехнулся и оттянул волосы до боли. Он был таким трусом. У него не хватало смелости, сил, мест на сердце, которые не расходились по швам, — не хватало всего этого, чтобы представить то, что Ëнбок пережил. То, что Ëнбок, будучи подростком, когда-то чувствовал по-настоящему, всей кожей, взрослый мужчина не осмеливался почувствовать даже мысленно — только в каких-то детских абстракциях. И он не представлял, как больно было юноше об этом вспоминать и насколько равнодушным нужно было быть к себе, чтобы рассказать всё так просто, как это сделал он.       Он вдруг понял, к чему Ëнбок позволил ему прикоснуться. К самому пульсирующему, самому кровоточащему. Может быть, юноша даже не осознавал, что сделал.       Он-то хотел, очевидно, отвратить Хëнджина от себя и убедить больше к нему не лезть. Он-то думал, что показал самое отвратительное. Но это не могло быть отвратительным, даже если бы Хëнджин его так сильно не любил. Потому что Ëнбок был не виноват.       Хван вспомнил, как он случайно сказал: «когда мальчиков приводят в этот клуб», а потом словно исправился, думая, что Хëнджин не заметит, и начал равнодушно: «когда мальчики приходят».       Значит, три года назад его сюда привели. И оставили одного.       В голове завертелось красное и нецензурное. В груди стало жарко — от боли, смешанной со злостью. Хëнджин неожиданно для самого себя разозлился. Так сильно, что хотелось догнать Феликса, схватить его за грудки и сильно потрясти, вытряхивая из головы всё, что он придумал — и о себе, и о Хëнджине.       Ëнбок что, ждал, что он испугается и возненавидит ребëнка, которого насильно привели в клуб и заставили сделать то, что он ни за что и никогда сам бы не сделал? Или, может быть, он ждал, что Хëнджину будет отвратительно то, что когда-то произошло с его телом?       Нет, Хëнджин не понимал: это было за гранью человеческого, даже его, воображения — до каких пределов доходила ненависть Ëнбока к себе. Насколько же он презирал, унижал и боялся самого себя, раз считал, что виноват в чëм-то. Может быть, с точки зрения законов, виноват. Но Хван Хëнджин не был, блять, уголовным кодексом. Он любил его. И Ëнбок не мог этого хотя бы отчасти не осознавать. Хотя бы немного. Хотя бы инстинктивно.       Глаза Хëнджина округлились. Он резко успокоился и не заметил, как задержал дыхание, как перестал ощущать носом и лёгкими сырой воздух.       Ëнбок чувствовал. Именно инстинктивно. Поэтому и показал. Показал в надежде, что Хëнджин поймёт всё за него.       Потому что юноша, очевидно, себя не понимал совсем.       С одной стороны, Феликс точно думал, что Хëнджин испугается и сбежит, потому что никому, в том числе и Хвану, не верил, а ещё потому, что считал себя тем, от кого нужно бежать.       Но при этом, возможно, неосознанно Ëнбок хотел, чтобы Хëнджин не убежал, чтобы увидел всё и принял всё, потому что в нëм, Хëнджине, Ëнбок нащупывал — как слепой, который сам выколол себе глаза, — того, кто может принять.       Если это было так, то всё, что случилось сегодня ночью, было своеобразным признанием. Ну очень своеобразным.       А ещё это было просьбой о помощи, о чём сам Ëнбок, видимо, не подозревал.       История Ли Феликса начинала складываться. Хëнджин догадывался, почему Ëнбок тогда, три года назад, сбежал, хотя думать об этом было больно. Хëнджин знал, что с Ëнбоком случилось после, хотя думать об этом было страшно. Хëнджин понимал, что по какой-то причине ему нельзя было присутствовать в нынешней жизни Феликса — поэтому его и отталкивали. Но «нельзя» не означало, что Ëнбок не хотел.       Хван усмехнулся и засунул красные руки в карманы пальто. И когда он успел превратиться в навязчивого параноика.       Он всё ещё сидел на холодной лавочке, следя за паром, который оставляло после себя его дыхание, за тем, как перестают ощущаться пальцы на ногах и дальше — ступни, за тем, как сам превращается в одну мысль — счастливую мысль о нëм. Хëнджин был легче, чем пар, но ещё никогда не ощущал себя настолько живым. Это, кажется, даже не было преувеличением.       Он чувствовал, как судьба укладывается вокруг него белыми колечками, он двигается в ней, задевает еë и сплетает полупрозрачную цепочку; одно звено у него в руке, другое принадлежит Ëнбоку; если постараться, если аккуратно пойти пальцами от одного колечка к другому, то он обязательно дойдёт.       Оставалось пережить эту ночь и неотвязные мысли о том, через что Ëнбок прошëл в свои семнадцать лет. А ещё о том, что в этом, сам того не зная, был виноват он, Хван Хëнджин. И сейчас у него был только один шанс, чтобы всё исправить. Он выдохнул и встал.