U Untold

      В понедельник Ли Феликс, конечно, на пары не пришёл. Хëнджин уже понял его привычку сбегать, когда он запутывался в себе.       Ëнбоку нужно было дать немного времени. И если он снова сделает неправильные выводы, Хëнджин использует все социальные привилегии, которые у него были, чтобы его найти — не зря же, в конце концов, аспирантуру заканчивал и в сеульском университете преподавал.       Только одного он боялся: того тяжёлого, нечитаемого, завораживающего взгляда, которым Феликс смотрел на него со всех видео. В этом взгляде было что-то странное — не просто уверенность. Больше, чем решимость. То, что было невозможно назвать. И этот взгляд наводил Хëнджина на мысль о том, что в этот раз Ëнбок может не просто сбежать. Он может сделать что-то другое.       Но той ночью в клубе Хван почувствовал, кожей лба, костью головы, что Ëнбок привязан к нему сильнее, чем думает сам. И только эта мысль помогала ему справиться с желанием найти юношу тут же, достучаться до него через какие угодно инстанции. Кроме того, каждый день в его инстаграме выкладывали новые посты — съёмка рекламы, фото с репетиций — а в баббле появлялись сообщения, так что Хëнджин знал, что Ëнбок работает и даже улыбается, хотя этой улыбке нельзя было полностью доверять. Он выглядел отстранëнно. И Хëнджин просто надеялся — может быть, впервые — на то, что его ни на час не оставляют одного.       Тянулась неделя. На выходных обещали солнце, по радио включали музыку 60-х и советовали провести последние тëплые дни осени за городом. Хëнджина что-то укололо — воспоминание, одиночество, надежда, предчувствие, что-то. Ему срочно понадобилось в Кунпхо.       Он забронировал на два дня комнату, взял фотоаппарат, этюдный чемодан и билеты на поезд — в оба конца. Весь первый день он катался на арендованном велосипеде, улицы то опускались, то поднимались, повторяя формы горной местности. Деревья уже почти облетели, и солнце не золотило листья, зато окружало сияющим ореолом ветви. Не было пыли, дышалось легко. Хëнджин давно так не отдыхал.       Он проехал остановку, на которой они с Ëнбоком каждую пятницу ждали автобус. Проехал рекламный стенд, вывеску которого уже, наверное, меняли несколько раз. Проехал по тротуару, ведущему к школе. Проехал школу. Было тихо — на выходных к этому месту никто и близко не подходил.       Он действительно просто отдыхал. Пытался хоть как-то отвлечься. И вспомнил то уколовшее его чувство, из-за которого он отправился сюда, только когда дороги сами развернули перед ним высокие серые ворота. За этими крепостными стенами и дома-то было не видно. Хëнджин уже хотел выехать из-за угла, но резко остановился, крутанув педаль, потому что заметил чёрную машину, молчаливо стоящую у входа.       Хотя она только снаружи казалась молчаливой, внутри явно кто-то был. Сердце заколотилось. Если это промышляла судьба, то Хëнджину было приятно, что о них с Ëнбоком кто-то беспокоился так же, как он сам.       Передние двери распахнулись, и из одной действительно вышел Феликс, а из другой, хлопнув так, что машина качнулась, его отец. Задняя дверь робко приоткрылась, и вышла мать.       — Сфотографируемся — и я поеду, — юноша обошёл машину и встал у порога.       — Я сказал тебе остаться, — отец встал рядом с ним, приобняв за плечо.       — Всё, что нужно, мы уже обговорили, — Феликс улыбнулся и показал V. Лицо мистера Ли мгновенно расплылось в улыбке.       Миссис Ли сфотографировала.       — Выложи сразу в инсту, мам. И подпиши как-нибудь… трогательно.       — Ëнбок, сейчас же заходи в дом, — мистер Ли развернул сына к себе.       Хëнджин видел, как морщинистая рука, лежащая на плече Феликса, сжалась.       — Я позвоню менеджеру, он меня заберëт.       — Послушай, Ëнбок, ты передо мной не выделывайся, — другой рукой мистер Ли схватил его за запястье. — Хочешь разрушить всё, что мы с тобой создали?       — Я ничего не разрушаю. И с тобой я ничего не создавал, — он начал что-то листать в телефоне. Хëнджин помнил этот жест. Точнее, он как будто только сейчас осознал, в каких случаях Ëнбок так себя вёл — когда ждал слов собеседника, как удара, и пытался заранее от него скрыться.       — Да что ты говоришь? Я ещё раз повторю: быстрая и скандальная слава — это хорошо, но, знаешь ли, ненадолго, — мистер Ли говорил медленно и негромко, наклоняясь к сыну всё ниже. От этого даже у Хëнджина мурашки побежали по коже, — ты не можешь всё время так себя вести, иначе тебя просто возненавидят. Просто забудут. Вычеркнут. Понимаешь? А ты ведь даже половины не отработал.       Мистер Ли надавил на ручку входной двери и уже собирался открыть еë, когда рядом раздался звонок. Звонкий колокольчик.       Феликс удивлённо смотрел на Хëнджина, замершего посреди улицы на велосипеде.       Тишина, образовавшаяся после короткого велосипедного звонка, казалась такой тяжелой, что слова сорвались сами, всего лишь в попытке эту тишину заполнить:       — Ёнбок, поехали.       Хëнджин проехал чуть дальше, затормозил и обернулся. Ёнбок не двигался с места. Не успев прийти в себя, он так ребячливо хлопнул глазами, что Хëнджин не смог сдержать лëгкой улыбки.       — Садись.       Похлопал по багажнику, махнул головой.       — Давай.       Стукнул ногой по заднему колесу. Надо же было хоть что-то делать в эти продолжающиеся секунды молчания. Перед мистером и миссис Ли Хëнджину уже нечего было терять — ни стыда, ни гордости: три года назад насмотрелись на его беспомощность, отсмеялись. Но с Ëнбоком почему-то всегда было и неловко, и легко одновременно.       Феликс некоторое время не двигался, уставившись на велосипед.       Но что-то щёлкнуло; он заметил блеклый закат на небе, вдохнул свежий осенний воздух, в котором будто всегда есть намёк на дождь, даже если дождя нет.       Не время для бессмысленных ссор с родителями. Идеальное время для зовущего велосипедного звонка, лица, которое и знакомо, и незнакомо одновременно — как в истории, которая только начинается. Лучшего момента для того, чтобы сбежать, нельзя было представить — и самого неподходящего момента тоже. Хëнджин, кажется, это почувствовал.       Ëнбок наклонил голову, пряча улыбку, засунул руки в карманы, как делал это раньше, только теперь было не очень удобно — джинсы слишком узкие — и медленно подошёл к Хëнджину.       — Позаботьтесь обо мне, учитель Хван, — Ëнбок сел на багажник, спина к спине с ним. — Let's go, man.       Велосипед чуть оттянулся назад, как пружинка, и поехал; его качнуло, Ëнбок, салютовавший родителям, схватился за багажник и вытянул ноги, балансируя.       Вскоре они привыкли друг к другу — и велосипед поехал ровно, со скоростью, достаточной для того, чтобы наслаждаться. Ëнбок закрыл глаза и положил голову на чужую спину. ***       Стояли прохладные сумерки, удивительно похожие на те, какие бывают летом. Только воздух будто звенел красными льдинками, а темнота становилась всё сырее.       Хëнджин притормозил у магазинчика, пропал в тëплом окошке ненадолго, а вернулся оттуда уже с двумя леденцами. Один он держал во рту за палочку, другой открыл и, приспустив с Ëнбока маску, протолкнул в удивлëнные губы.       Велосипед снова тронулся по блестящей от мороси дороге. Ëнбок вдохнул запах мокрой травы и гнилых листьев, летящий вслед за ними с обочин.       Затылком он почувствовал, как чужая спина приподнялась — Хëнджин тоже делал вдох.       Хëнджин не знал этой дороги, только понимал, что она ведёт из города в какую-то деревню, поэтому машин совсем не было.       — И Вы не спросите, что у меня произошло с родителями?       Велосипед чуть-чуть повело. Ëнбок крепче схватился за багажник.       — Если ты не захочешь рассказывать, не спрошу.       От лëгкого сырого ветра, сопровождающего их, становилось зябко.       — А эфто у нас тфакой контфакт, — Ëнбок сильнее откинул голову и повернул еë к Хëнджину, почти царапая его плечо острой палочкой от чупа-чупса.       — Контракт?       — Ага, — он достал леденец, успевая и говорить, и облизывать его, это так напоминало то, что было когда-то, когда-то давно, — я им деньги, которые не смог заработать в компании — ну, как планировалось — а они мне разрешение выступать.       — Тебе так хочется выступать?       — Хах, Вы как всегда в точку. Нет, мне не это интересно.       — А что тогда интересно?       — Кое-что, — Ëнбок замолчал, занявшись леденцом.       Хëнджин мог представить, как он загадочно и странно улыбается. Голова юноши каталась по его спине, следуя ритму велосипеда.       Ëнбок ощущал себя так свободно. Но сейчас это было ни к чему. И вовсе не потому, что он запретил себе веселиться. Ни один человек, который не собирается проживать долгую жизнь, не запретил бы себе удовольствий. В конце концов, все эти три года он только и делал, что получал удовольствие. Его любили фанаты, он зарабатывал много денег, позволял себе пить, курить и ходить в клубы. У Ëнбока не было долгосрочных планов на это тело, поэтому его можно было использовать, как того хотелось в каждый момент времени. Но сейчас, рядом с Хëнджином, чувство свободы нужно было спрятать подальше.       Потому что оно было другим. Так с Хëнджином было всегда: чувства, которые Ëнбок испытывал с ним, отличались от всего остального, их не то что нельзя было объяснить до конца, но и дочувствовать, объять — тоже.       Сейчас он ощущал себя так расслабленно, так по-давнему беззаботно, что хотелось всё забыть и сделать что-нибудь странное. Но это разрушило бы всё, что он создавал три года, и это разрушило бы жизнь Хëнджина.       Так что Феликс решил, что, почему бы Хван это ни делал и что бы он ни чувствовал, это в последний раз. Всё это: спокойное покачивание велосипеда, мягкое скольжение колëс по асфальту, осенний воздух. Он позволит это себе в последний раз. Он попытается надышаться. Перед тем, перед чем надышаться нельзя.       — Отец заставляет тебя выступать?       Феликс случайно опустил ногу на асфальт, и велосипед дëрнуло.       — Нет, я же говорю, это контракт. И я сам его предложил.        Да уж, видимо, так же, как сам предложил сделать на себя компромат в том клубе. Хëнджин снова набрал скорость и наклонился грудью вперëд, почти ложась на рогатку руля.       Феликс вëл по асфальту самым кончиком ботинка. Дорога убегала из-под ног и растворялась во тьме. Для Хëнджина она оказывалась за спиной, для Феликса — прямо перед глазами.       — Когда этот контракт закончится?       Феликс усмехнулся.       — Когда я сам захочу. Его легче разорвать, чем Вы думаете, — зубы раскололи леденец, и за этим хрустом он не заметил, как вырвалось: — Уже скоро.       Что-то не понравилось Хвану в этих словах. Да и Феликс затих, как будто выдал себя, сказав лишнее.       Уеду. Куда? Далеко. Скоро. Разорвать. Разрушение. Корабль пойдёт ко дну.       Велосипед поехал ещё быстрее.       Хëнджин, наконец, понял, что так привлекало в Феликсе всех, кто на него смотрел, всех, кто писал о нём статьи, всех, кто ругал и хвалил его, всех, кто восхищался его уверенностью, отсутствием тормозов и инстинкта самосохранения. Понял, что так пугало его в Феликсе.       Феликс не боялся смерти. Он не боялся потерять всё.       Вот что завораживало.       От людей, которые ходят по канату без страховки, невозможно отвести взгляд, потому что они смотрят прямо на смерть. И отсутствие страха перед ней сродни магии — это чудо, на которое не способен практически никто; свобода, не доступная практически никому. Это не может не завораживать. До того момента, пока наблюдающий не понимает, почему человек не боится смерти. Потому что ему нечего терять.       Хëнджин надавил на педали, но ехать быстрее было уже невозможно, да и опасно — он чувствовал, как Ëнбок вцепился в клетку багажника.       И Хëнджин сказал на судорожном выдохе, холодном, как воздух наступающей ночи:       — А если я попрошу тебя остаться?       Спина почувствовала ледяной ветер. Феликс отстранился.       Он вдруг опустил ноги, подошва шумно проехалась по асфальту. Велосипед завилял, Феликс спрыгнул и быстро пошёл назад. На дороге, освещённой редкими фонарями, его фигуру было почти не видно. Он шагал в какую-то тьму; эта дорога была ему известна — они только что оттуда вернулись.       Велосипед упал на асфальт, слëзно звякнув. Хëнджин побежал к Ëнбоку.       Схватил его за локоть, но Феликс выдернул его и продолжил идти. Схватил снова, и снова потерял, и снова спина. Ëнбок убегал в который раз, и Хëнджин не знал, как поступить.       Чем дальше юноша уходил, тем неувереннее он шагал, тем мягче становился изгиб плеч, брошенных вперëд, тем меньше сжимались руки, засунутые в карманы. Хëнджин своими глазами видел, как в нëм что-то менялось. И, наверное, именно этому нужно было дать время. Казалось, дотронься — и Ëнбок забудет всё, что в нём сейчас происходит, снова ожесточится, снова забьëт это чувство, как трепыхающуюся птицу.       Хëнджин выдохнул и провёл пятернëй по волосам.       — Подожди, я вызову тебе такси.       Юноша остановился, не оборачиваясь.       И он действительно вызвал. И через десять минут Ëнбок действительно сел в машину.       Феликс знал, что, пока машина отъезжала и ещё не набрала скорость, Хëнджин шëл за ней. Он даже, кажется, слышал скрип велосипедных спиц. И вспомнил одно стихотворение, которое так и не показал учителю три года назад — и потому, что автор стихотворения делал откровенные фотографии, и потому, что он был геем, и потому, что Ëнбок просто не успел. 我回头 я оборачиваюсь 你还站在那里 ты ещё стоишь там 我又回头 я снова оборачиваюсь 你还站在那里 ты ещё стоишь там       Это было так просто, но Ëнбок не понял его тогда. Это было так сложно, поэтому Ëнбок понял его сейчас. 我再回头 я оборачиваюсь 门关上了 дверь закрыта 我看不到你 я не вижу тебя 但是我知道 но я знаю 你还站在那里 ты ещё стоишь там       Ëнбок совершил ошибку. Сказал больше, чем планировал. Сделал то, что не следовало, оправдываясь последним разом. Поэтому сейчас нужно было перечеркнуть всё. Правда, была одна проблема. Он, кажется, простил Хван Хëнджина.       Он, кажется, поверил ему. У того всë было написано на лице. И Ëнбок увидел это лицо только три года спустя.       Как так получилось — он не понимал. Просто сейчас всë сложилось: все поступки Хëнджина, каждый его взгляд, всë, что он говорил.       Спустя чëртовых три года Ëнбок понял, что это было за выражение — каждый раз, когда они сидели слишком близко, или тогда, в кафе, когда он ел мороженое, или когда Хëнджин коснулся его в воде — серьёзно, он помнит всё, каждую мелочь? иногда Феликс сам не знал о себе многих вещей — или утром, когда они ехали на церемонию, или в раздевалке, когда Хëнджин отвернулся от него. Не отвращение, не равнодушие, не ненависть. Это была любовь.       Запутавшаяся, отвергаемая, испуганная любовь. Любовь, которая боялась самой себя, потому что её объект был слишком драгоценен. Потому что она сама была слишком — настолько, что вызывала страх.       Ëнбок ведь испытывал тогда то же самое, только он был младше — и сексуальное влечение, от которого сносило голову и которым вместе с ним бредили все его сверстники, так не пугало, как испугало Хëнджина, который столько лет прятал свои желания по всем шкафам, а в итоге испытал это к подростку, да ещё и к ученику. Почему-то тогда, три года назад, Ëнбоку не хватило ни сообразительности, ни умения сопереживать, чтобы это понять. Он был ослеплен ненавистью, которую испытывал к самому себе и которую, сам того не заметив, вложил в чужой взгляд.       И, может быть, сейчас он ближе всего подобрался к тому, что чувствовал Хëнджин, именно потому, что чувствовал то же самое. Понял эту боязнь испортить грязным, сгнившим собой того, кто смотрит на тебя с такой надеждой, кто чище любого цветка, даже лотоса, от которого тащатся всё буддисты. Феликс усмехнулся своему сравнению, это его немного отрезвило.       Да, нужно было успокоиться. Когда он выкурил две сигареты, с которых быстрый ветер за окном слизывал серый пепел, то почти полностью пришёл в себя и начал обдумывать всë заново, хотя голова уже раскалывалась.       Слишком поздно — для выяснения отношений, дружбы и любви. Они встретились под самый конец спектакля. Феликсу оставалось совсем чуть-чуть до того, чтобы красиво его завершить. Правда, теперь предчувствие конца не вызывало у него того сумасшедшего восторга, который иногда заставлял его чувствовать себя маньяком или смертником.       В любом случае, для них с Хëнджином это был конец. Феликс только что пообещал себе — больше никаких разговоров, а, значит, выяснений, объяснений и признаний. Это было делом принципа и отчасти благородным поступком, потому что Хëнджину не нужен такой проблемный извращенец. Хватит с него боли.       Феликс нажал на кнопку на двери, чëрное стекло медленно поползло вверх, съедая остатки свежего воздуха. Он был таким же прохладным, почти летним — как тогда, три года назад.       Ëнбок открыл окно такси, а вместе с ним — глаза. Они ехали уже полтора часа. Жутко хотелось спать и есть, ведь мальчик прошёл весь путь от школы до вокзала пешком. Но и на этом его скитания не закончились. Он подумал, что, если сядет на поезд или автобус, его легко могут выследить, так что пришлось брести к трассе и пытаться поймать такси. Хорошо, что у него всегда были с собой наличные — Ëнбок привык снимать деньги с карты, чтобы отец не следил за каждой потраченной копейкой.       Теперь он сидел в салоне обшарпанного автомобиля, и водитель иногда странно поглядывал на него через стекло заднего вида. Или только казалось, что странно.       Мальчик назвал ему точный сеульский адрес, куда его нужно было отвезти. Повезло, что старые знакомые вовремя ответили на его сообщения и разрешили пожить у них.       На душе было спокойно, почти радостно. Наконец-то он решился, наконец-то ему было за себя не стыдно. Он приедет в Сеул, устроится на какую угодно работу, хоть грузчиком, и сделает всё сам, всё-всё, заработает деньги на собственное образование, сколько бы лет это ни заняло, снимет жильё. И ему больше никогда не будет стыдно. Больше никто не посмеет выдрать его за то, что получил на экзамене не 100, а 95 баллов. Он больше никогда и никого не заставит отказываться от чего-либо ради него.       Ëнбок вздрогнул. Попытался отбросить пришедшую в голову мысль, но она назойливо летала вместе с ветром где-то между прядей. Наконец, он позволил ей проникнуть в голову: да, ему подумалось о том, что почему-то Хëнджина в этом «никогда» и «никого» больше нет.       Учитель Хван отвернулся от него — но Ëнбок его почти не винил. Что говорить о другом человеке, он и сам от себя устал — от своей беспомощности, проблемности, пубертатности. Учитель должен был отвернуться уже давно, просто он был слишком хорошим.       И Ëнбок позволил себе лишнее. Очень лишнее. Конечно, Хëнджин не знал, что прошлой ночью его ученик дотронулся до него. Если бы учитель не спал, то сразу бы оттолкнул мальчика — в этом не было сомнений. Ëнбок сам не понимал, зачем это сделал. Может быть, придумал себе, что они после того случая на вокзале стали намного ближе, может, нафантазировал ещё что-нибудь, чувствуя множащееся тепло в груди — ведь учитель примчался к нему среди ночи. Как бы то ни было, этот поступок прояснил и для самого Ëнбока кое-что важное: он не перестанет пользоваться добротой Хëнджина, пока находится рядом. И не перестанет придумывать себе то, чему никогда не быть.       Всё так, и Хëнджина ни в чëм нельзя было винить. Но почему-то Ëнбок ненавидел его. Хотелось ударить учителя за то, что тот так много наобещал одним своим присутствием в его мëртвой жизни. Хотелось бить, пока не скажет, что и он без Ëнбока не может, что и он, блять, ничего другого не видит, не знает и не хочет, что он не считает всё это отвратительным, что жизнь, сведëнная к только одной мысли — мысли друг о друге — самая интересная и лучшая жизнь. Мальчик был так зол, что злость превращалась в боль, которая, не имея перед собой объекта чувств, устремлялась всеми штыками в самого Ëнбока.       Он закрыл глаза и откинулся на сидение, тут же сжав зубы и едва не застонав. Спина всё ещё саднила. Он опять сел полубоком, уставившись в тёмные, слепые картинки за окном.       Лицо Хëнджина в темноте раздевалки. Ëнбок совсем его не запомнил — какое-то размытое от влаги в глазах и жары. Сколько было на этом лице отвращения? Сколько его могло быть, чтобы даже добрый Хван Хëнджин не сделал ни шага к Ëнбоку, чтобы даже он отшатнулся и повернулся к мальчику спиной — своей чистенькой белой рубашкой?       Ëнбок не заметил, как от ярких картинок будущей сеульской жизни сознание переметнулось к знакомому образу — и он снова видел перед собой только одно лицо. Он представлял его разным: с какой неприязнью Хëнджин посмотрел, когда увидел выдранную спину, и как по губам и носу прошла судорога отвращения, когда он опять, уже во второй раз, увидел Ëнбока на грани слëз.       Но что, в конце концов, Ëнбоку было делать? Он помчался в школу сразу после того, как отец приложил к нему ремень, он всё выдержал и совсем не плакал, рубашка развевалась от бега и не касалась спины. Мчался — лишь бы не опоздать, лишь бы успеть, когда учитель будет поздравлять всех и фотографироваться.       Вот только, когда в раздевалке он стал надевать новую рубашку с эмблемой школы, слëзы выступили сами — от того, что выгнулся, снимая одежду. Но он не плакал. Просто спина так горела, что хотелось содрать с неë кожу и переодеться в новую — тоже к церемонии награждения. Он пытался заставить себя продеть руку хотя бы в один рукав, но тело никак не реагировало: все ощущения сосредоточились там, где болело. Как будто требовалось время, чтобы тело свыклось со своей покалеченностью. А времени не было, ведь его наверняка ждëт учитель Хван.       Стоя у шкафчика, Ëнбок вдруг представил того Хëнджина, который вчера взял его за руку и повёл в машину, который два часа слушал его всхлипывания и сопение. Если бы сейчас он сделал то же самое, если бы пришёл, словно почувствовав, что мальчик зовëт, и просто погладил плечо. Ëнбока совсем не нужно лечить, его не нужно спасать. Пусть только Хëнджин будет рядом.       Он опустился на холодную плитку. Смял рубашку и, зло посмотрев на неё, как будто винил в собственной слабости, зарылся в неë лицом.       Если Хëнджин придёт, то, наверное, поможет ему одеться, и Ëнбок даже не почувствует, как от любого движения полосы красной кожи сыплют болезненные искры по телу. Даже если Хëнджин захочет провести по ним пальцами, Ëнбок не почувствует ничего, кроме нежного покалывания.       Если Хëнджин придёт, Ëнбок забудет об отце, потому что с ним это не важно, с ним всё равно.       — Пожалуйста…       И Хëнджин пришёл. И сделал то, что было в сотни раз больнее, чем десять ударов ремнëм. Он отвернулся.       Ëнбок уткнулся куда-то в металл пассажирского ремня, схватился за него и стал тянуть потихоньку. За этой бездумной деятельностью воспоминания стали мутнеть. В упрямых глазах не собралась влага. Хватит ныть. Теперь всё изменится.       Ему было совсем не страшно, потому что он чувствовал, что готов к переменам. Ему было совсем не страшно, когда, выйдя из такси и найдя нужный адрес, он выкинул телефон, перед этим разбив его о бетонную стену — чтобы не было соблазна вернуться. Ему было совсем не страшно, когда вместо большой квартиры обеспеченных друзей он увидел какое-то прокуренное полуподвальное помещение в сеульских трущобах. Парни тоже немного отличались от того, какими Ëнбок их знал год назад до их переезда в Сеул: в квартире, где они жили втроём, было грязно, на полу валялись пустые бутылки от дорогого алкоголя и презервативы. Кажется, они почти не ходили в университет и занимались только тем, что играли в приставку, пили, спали и иногда звонили однокурсникам, предлагая заплатить за написание очередной работы. Но у них по-прежнему было много денег, которые, скрепя сердце, пересылали им родители. Наверное, Ëнбок тоже стал бы таким, если бы не появился… учитель Хван.       Ëнбоку было совсем не страшно: большую часть времени он бродил по Сеулу, срывая со стен и столбов объявления о работе. Проблема была в том, что в большом городе устроиться несовершеннолетнему даже на подработку было намного сложнее, чем в Кунпхо, где никто за этим особенно не следил. Да и людей, которым нужны были быстрые и небольшие деньги, было немало.       Но Ëнбоку не было страшно — он знал, зачем всё это делает, он чувствовал себя взрослым и нисколько не зависимым от родителей или Хëнджина. А ещё он почти ни разу не вспомнил об учителе. В Сеуле было интереснее: вокруг сплошные яркие вывески, толпы людей, где-то здесь было место и ему. Точно было.       Но к концу недели эта свободная и безработная жизнь начала надоедать. Как-то он подошёл к Мин Гу, самому старшему из всех троих и на тот момент самому трезвому, и спросил, не знает ли он, где найти работу. Вместо него очнулся Чжун Хëк.       — А ты айдолом-то стать не думал?       Ëнбок поднял брови и мотнул головой.       — Так с твоим-то лицом… — прохрипел Мин Гу.       Ëнбок как раз сомневался в своём лице — веснушках, пухлых щеках, слишком больших для корейца глазах. Но, раз парни так говорили, значит, шансы были.       — И как им стать?       Чжун Хëк улыбнулся и одобряюще кивнул.       Мин Гу хлопнул в ладоши:       — Слушай, а у нас ведь даже есть знакомый в одной компании. Что ж ты сразу не сказал, что хочешь в айдолы.       Всю неделю об этом больше не говорили, но вечером в пятницу парни вдруг куда-то засобирались и потащили Ëнбока с собой. В агенство.       Дальше — какой-то подвал без вывески, круглые узкие стены, шумный клуб, где люди танцевали очень странно. Парни что-то кричали и указывали на дверь, но Ëнбок ничего не слышал и не мог их понять, так что они взяли его под руки и повели сами.       Мрачный кабинет, отделанный деревом и кожей. В нём почти не было света, только тот, что падал от единственной лампы, и тот, что отражался расколотыми бликами на кожаном чёрном диване.       Конечно, Ëнбок понял, что его обманули.       — И чего вы мне его привели? — мужчина, сидевший на диване и положивший ноги на журнальный столик, спросил, даже не поднимая глаз.       — Айдолом хочет стать.       — Сколько лет?       — Ëнбок, тебе сколько?       Мальчик не отвечал.       — Семнадцать ему, наверное.       — Поздно, не выдрессировать, — мужчина отвлёкся от бликов на своих часах и уставился на Ëнбока.       Его давно так откровенно, так грязно, так прямо не рассматривали. Как будто мужчина мысленно назначал цену за каждую часть его тела.       — Симпатичный. Очень, — он широко расставил ноги и почесал бедро, — но прости, малыш, тебе только в клуб.       — Тогда спасибо за всё, я пойду.       Ëнбок сказал это просто так — для того, чтобы услышать свой недрогнувший голос и немного осмелеть. Но он чувствовал, что его так скоро не отпустят.       — А кто сказал, что можно? Твои друзья не рассказали тебе, какие у нас правила? Раз уже побывал здесь, так запросто не выйдешь. А то ещё нажалуешься дяде-полицейскому.       — И что мне делать?       — То же, что ребята в клубе, которых ты только что видел. Устроит?       — То есть накачаться наркотиками и сдохнуть через два месяца? — чем больше он говорил, тем больше смелел. То, что из горла всё ещё вырываются звуки, доказывало, что он жив, то, что он был жив, доказывало, что он проживёт ещё хоть сколько-нибудь.       Но почему-то не хотелось сколь-нибудь.       Вдруг захотелось домой.       К Хëнджину, именно в его дом. Увидеть хотя бы ещё один раз и сказать, что он жив, если Хëнджин волновался. Что он обязательно справится. Хотелось хотя бы ещё один раз коснуться его, потому что того поцелуя было так мало — воспоминания о нём уже были погребены под хаосом на самом деле ненавистного ему Сеула, в котором он жил последние две недели. Только бы вернуться домой.       Эта мысль сделала его голос громче и увереннее:       — Если есть только два пути — стать айдолом или проституткой…       — Какие слова мы знаем.       Парни засмеялись.       — Я хочу стать айдолом.       — Тебя никто не спрашивает, малыш.       — Что если… я стану популярным? Очень популярным. И заработаю много денег. Я смогу. Только дайте мне шанс. Я сделаю для этого всё. Умру, но сделаю.       Он говорил это и сам верил в свои слова. Может быть, поэтому они звучали так убедительно.       — Как же ты умершим сделаешь? Уж живи, малыш, живи, пока не устанешь.       Мужчина долго смотрел на Ëнбока. Дëрнул пальцем, приказывая повертеться. Ëнбок, сжав зубы, сделал.       — Семнадцать, говоришь? Тогда тащи согласие родителей.       Да, директор неожиданно согласился.       — Сильный мальчик. Может быть, из тебя что-то и получится. И голос приятный.       Парни хлопнули Ëнбока по плечам, целуя слюнявыми пьяными губами в щëки. Он даже хотел улыбнуться, хотя понимал, что ничего хорошего не произошло — но ведь не произошло и самого плохого, — когда директор сказал:       — Только я тебе не верю.       — Что?       — Предложи мне что-то. Какую-то гарантию того, что ты не сбежишь, будешь усердно трудиться и не станешь жаловаться мамочкам-папочкам на всё подряд, когда станешь айдолом. Ну и чтобы, если тебе вдруг захочется сделать что-нибудь глупое, я повертел этим перед твоим хорошеньким носиком.       — Вы имеете в виду… компромат?       — Какой молодец, сам предложил. Не волнуйся, это только для того, чтобы тобой было полегче управлять. А то вы, взрослые, все больно буйные.       Улыбка умерла, так и не появившись на лице.       Ëнбок плохо помнил всë, что произошло после того, как он безвольно кивнул. Только потом ему рассказали в подробностях, как это было. И он был счастлив, что память сохранила лишь обрывки — которые, правда, остались с ним навсегда: блеск иглы, какой-то мальчик, духота и сигаретный дым, от которого слезились глаза. ***       Но наутро он проснулся живым. На грязном матрасе, забрызганном спермой и кровью. Под маленьким серым потолком, на который долго смотрел своими и не своими глазами.       На попытку движения рука отозвалась болью в мышцах, но он всё равно её поднял. Положил на голую грудь. Поднимается. Опускается. Поднимается. Опускается. В маленькое окно под потолком пыльной тканью ниспадал свет. Ëнбок со стоном потянул к нему руку, свешиваясь с кровати. Ноги всё ещё не двигались. Тепло. Кончики пальцев полупрозрачные и красноватые, как кленовые листья под солнцем.       Хëнджин. Нужно сказать Хëнджину, что он жив.       Ëнбок подтянул себя на руках и сполз на пол. Потребовалось около минуты, чтобы заставить ноги согнуться и привыкнуть к боли во всём теле. Наконец, он подскочил, наспех надевая какие-то шорты — не его — и майку — кажется, его.       С надеждой открыл дверь — та легко поддалась, и Ëнбок побежал по какому-то коридору со множеством комнат, спустился по узкой лестнице и оказался в холле гостиницы. Или, скорее, мотеля. Он увидел парня, который, кажется, был тогда с директором в комнате, подбежал к нему и попросил телефон. Получив, тут же выскочил на улицу, ощущая босыми ногами острую прохладу асфальта.       И вдруг понял, что не помнит номер Хëнджина. Он, в общем-то, знал только номер отца, потому что к нему была привязана карта.       Но, даже если так, через отца можно было всё узнать. Ведь учитель точно его искал. Ещё вчера Ëнбок думал иначе, но сейчас, чувствуя живое дыхание в груди и летний воздух, в котором зрел свежий дождь, может быть, даже гроза, казалось, что его обязательно ищут.       Ëнбок набрал отца.       Посмотрел на солнце, зажмурившись, — и солнце точно так же, жмурясь веками-тучами, поглядело на него.       Он глубоко вдохнул запах дождя, который бывает таким сладковатым и сухим только летом. Это было удивительно — просто вдыхать его.       — Да?       Ëнбок прочистил горло.       — Отец, это я.       И всего несколько секунд наслаждался тишиной.       — Ах ты сволочь!       — Да, я.       — Быстро возвращайся домой, слышишь!       — Дорогой, это Ëнбок? Ëнбок-а!       — Мам…       — Сукин сын, живо домой, где бы ты ни был!       — Я вернусь, — Ëнбок сжал пальцами ноги маленький камушек, — но потом мне нужно будет опять уехать. Я хочу стать айдолом.       Он понимал, что после всего произошедшего выбора у него просто не было. Но нужно было ещё хоть раз увидеть Хëнджина.       — Что ты сказал?       — Я всë объясню. Потом. Слушай, — он прикусил губу, как-то полубезумно улыбаясь, — а меня никто не искал?       — Что?! Да кто тебя будет искать, сволочь!       — Дорогой…       Ëнбок знал, что отец только ругался. Конечно, только ругался. Хëнджин не мог не искать.       — Я серьёзно. Никто?       Ëнбок дëрнул край майки.       Мужчина затих. И в следующую секунду сказал уже понизившимся голосом.       — А кто должен?       — Ну, один учитель… Вы его не знаете.       Тучи в небе цеплялись друг за друга и укладывались в плотную завесу. Всё вокруг как-то резко потемнело, даже, казалось, воздух окрасился в какой-то ржавый цвет.       — Да кому ты нужен?       — Так искал или нет?       Он зажмурился — от пыли, поднятой предгрозовым ветром.       — Чего ты к нему привязался? Заходил один раз… и всë.       Ëнбок отстранил телефон от уха и зачем-то посмотрел на экран. Поднял глаза, кожа вокруг которых сморщилась от засохших за ночь слëз. Оглянулся. Дома. Серое небо. Снова посмотрел на экран, словно позвонил не туда и что-то проверял.       В тело неожиданно вернулась вся боль, которую он несколько минут почему-то не замечал.       В паху жгло. Спина горела, будто её исцарапали. Он ощутил от себя неприятный запах, который тоже сначала не заметил. Всё тело было покрыто грязью — еë теперь, наверное, и не смыть. Показалось, что на лице осела пыль, и Ëнбок попытался еë вытереть, но не получалось. Он тëр щëку, пока случайно не сцарапнул грязным ногтëм кожу.       Вокруг босых ног на асфальте стали появляться чëрные мокрые круги — это пошёл дождь.       Вот как.       Он отметил, что ничего не чувствует, кроме жжения от пореза на щеке и агонии во всëм теле.       Через какое-то время он опять приложил к уху холодный телефон.       — Ладно. Теперь давай поговорим на серьёзные темы. ***       И ему действительно удалось доказать отцу, что стать айдолом — это даже престижнее, чем поступить на факультет Управления бизнесом. Ëнбок знал, на что давить и что для этого человека было важнее всего. Поэтому он ещë и пообещал вернуть все деньги, которые мог бы заработать после окончания факультета в компании отца. Но это была только уловка для окончательного расположения — потому что он никогда, конечно, работать в этой компании и не собирался.       Договорившись обо всём с отцом, он сбросил звонок.       С волос стекало что-то жидкое. Он совсем не заметил, как дождь усилился. И совсем не заметил, как сел на асфальт, прижав к груди ноги. По спине побежал холодок. Ëнбок положил подбородок на колени и посмотрел вперëд. За низкими домами переулка виднелась стеклянная высотка. Она пыталась ткнуться в небо и пустить ему кровь, но никак не дотягивалась. Глупая стекляшка. Нечего пытаться — высоко же.       Появилось ощущение, что сейчас всë шло именно так, как надо.       Ëнбок подумал, зачем он на самом деле приехал в этот город. Не чтобы добиться чего-то. Не хотел он ничего добиваться, никогда. В этом Ëнбок был полной противоположностью своему отцу.       И настоящий ответ пришёл почти мгновенно, стоило только разрешить себе быть честнее: он приехал сюда, чтобы сгноить себя на самой последней работе. Потому что он хотел вовсе не другой жизни без Хëнджина, без человека, который отвернулся от него, который отказался от него, который не искал его. Он просто не хотел жизни. И только по этой причине в его мыслях о будущем по дороге в Сеул больше не было Хван Хëнджина. Он ведь знал, только боялся сказать себе, что у него самого не было будущего.       Но теперь ему чудесным образом предоставилась другая возможность. Не сгноить себя и исчезнуть в безвестности, а умереть фантастически красиво — у всех на виду. Медленно сгорать Фениксом.       С этой мыслью в голове он стал айдолом. И она зрела с каждым днём. Развивалась в больные фантазии перед тяжёлым трехчасовым сном, когда тело так уставало, что, казалось, даже мозг не мог пошевелиться. Но это только казалось — он шевелился, и из него ползли чудовища.       Когда Ëнбок впервые увидел своих фанатов, встречающих его у дверей павильона, где отсняли последнюю серию шоу, в мысли появился новый нарост. Люди кричали ему, сходили с ума, пытались прикоснуться. Они любили его.       И Ëнбок признался себе ещё в одной вещи. Ему нужна была эта любовь. Безусловная. Бешеная. Та, которой он не получил от Хëнджина (боже, опять он). Но Ëнбок ничего не мог с собой поделать: юноша представлял, как Хван смотрит сейчас на него и как видит, сколько этот слабый, проблемный, извращённый мальчик получает любви.       Да, он хотел доказать Хван Хëнджину, что его можно любить. Только ему доказать, потому что остальные всё равно бы не поверили. Он сам не верил.       Но и в этой любви чего-то недоставало. Феликс понимал, что, как бы он ни открывался фанатам и что бы ни вытворял, он всё равно показывал лишь часть себя. А хотелось, чтобы любили всего. Безусловно, как мать любит ребëнка — так было написано в одной книжке — и как никогда не любили его.       Поэтому он решил понять, как далеко он может зайти. Как долго его можно терпеть. Как много нужно сделать, чтобы всë разрушить. Это было похоже на прикосновение к чему-то столь же предельному, как смерть — Ëнбоку нравилось. Жить так было жуть как весело: он ни к чему не привыкал, потому что знал, чем это закончится. Он выпивал всё до капли — брал от каждого чувства столько, сколько оно могло вместить.       Но Ëнбок знал, что, если долго играть в одну и ту же игру, она наскучит. Поэтому, чтобы не потерять еë вкус, он дал себе срок — три года. Два с половиной на достижение популярности — той высоты, с которой красиво падать — и полгода — на разрушение всего, что поддавалось этому процессу. А поддавалось всё. В этом он был уверен.       Так его жизнь превращалась в изысканный сюжет новеллы, даже с чем-то вроде морали: жил-был мальчик и решил испытать, сколько стерпит любовь. Люди думали, что она большая и вечная, а она конечная, как всё на земле. Чем хуже мальчик становился, тем меньше его любили. А когда его разлюбили совсем, мальчик умер — и даже не возродился подобно фениксу. Все думали, что смерти нет, а оказалось, что она-то только и есть. И всё же о его смерти слагали легенды — так красива она была, медленная и мучительная, потому что мальчик выбрал её сам и в назначенное время с радостью к ней пришёл.       В моменты, когда Феликс об этом мечтал — а их было не так много, потому что в первые два года он игнорировал все отпуска и выходные, — на лице появлялась странная улыбка, и нога, закинутая на другую, по-детски покачивалась из стороны в сторону.       Было неудивительно, что Феликс так легко задумывался о смерти. Хотя бы потому, что его окружали мертвецы — такие же мальчики, каким был когда-то он. Они приходили в агенство в надежде справиться с нищетой и безработицей или в погоне за быстрой славой. Некоторых приводили взрослые — по тем же причинам. Некоторые попадали в агенство через клуб: их, как Феликса, приводили те, кто здесь развлекался (однажды, уже будучи айдолом, Феликс узнал, что Чжун Хëк и Мин Гу были постоянными клиентами). Но мертвее всех были мальчики, которым отказывали в звëздной карьере и предлагали работу танцовщиками. Они жили не больше года.       Феликс изредка видел этих детей, потому что были дни, когда директор приглашал его не в кабинет официального здания агенства, а в ту спрятанную в маленьком клубе комнату, с которой всë началось.       И в такие моменты он с ещё большим предвкушением ждал конец всего — и себя, и компании. Ведь директор даже представить не мог, что Феликса до сих пор удерживает здесь вовсе не компромат, а желание доиграть в придуманную им самим игру. Он и представить не мог — как, впрочем, и все остальные — что Феликсу нечего терять.       Иногда айдолу было интересно — просто интересно, не более, — что думает Хëнджин, когда видит, какую жизнь он ведёт, когда видит, как он открыто говорит то, что хочет, как он честно показывает всё, что в нём есть — хорошего и плохого. И как его любят даже такого. Что он думает, когда видит, как Феликс разрушает себя.       Конечно, при его связях теперь несложно было выяснить, чем занимался Хëнджин. Юноша знал, что он учится в аспирантуре: Хван поступил туда в следующую же осень после того, как Ëнбок исчез.       Летом — шëл третий год с момента начала его карьеры — Феликс всë-таки взял два выходных. Тогда же он вспомнил, что давно не спрашивал ничего о Хëнджине. Оказалось, он уже закончил аспирантуру и был принят в качестве преподавателя в университет.       Феликс вернулся домой — в свою отдельную комнату в общежитии, лёг на кровать и уставился в маленький квадратик серого потолка. Пахло пылью, потому что он никогда здесь не убирался. Он в этой комнате и не бывал особо.       Значит, Хëнджин преподаëт в университете.       Университет — звучит интересно.       Какое у Хвана будет лицо, когда он увидит Феликса? Удивлëнное. Испуганное. Неловкое. Или всё вместе, ведь это Хëнджин.       Феликс поднял руку и стал рассматривать кольца, обхватывающие его пальцы. Он был уверен, что насладится этим. Да ещё и как вовремя — перед завершением его захватывающей истории.       Но нынешний Ëнбок, находящийся у самых кулис — они уже начинали подрагивать, чьи-то руки схватились за трос — понимал, что он обманывал себя.       И так, как себе, у него не получалось врать никому.       Всё, чего на самом деле хотелось тогда Ëнбоку — увидеть Хëнджина ещё раз. Он чувствовал, нет, знал, что история подходит к концу. Поэтому какая-то грëбаная его часть, которая не отмерла за все эти три года, стремилась туда. Туда, где когда-то был еë дом.       Поэтому его проткнуло такой резкой, забытой, сильной болью, когда он увидел лицо Хëнджина. Точнее, то, сколько страха, недоверия и боли отразилось на нëм всего за мгновение. Он был абсолютно… несчастным, слабым, потерянным. Не этого Феликс ожидал, когда рассматривал блестящие серебряные кольца в темноте, когда лежал в тренировочном зале, смотря на своё мокрое, словно кем-то растерзанное тело через зеркало, когда безумно улыбался в чëрные рты объективов.       Что-то хрустнуло. И тогда, в университетском кабинете, Ëнбок впервые подумал, что здесь что-то не так. Что он, может быть, вдруг, нет, невозможно, глупость, так не бывает, нет, нет, нет, нет. Ошибся. А потом Хëнджин сказал, что не знал, кем Ëнбок стал, что ничего не слышал о Феликсе. Конечно, он не врал — потому что ему, Ëнбоку, врать не умел. А потом Хëнджин бежал к нему под проливным дождём.       И Ëнбок спрятался в Китае. То есть сбежал — как обычно. Хотел умотать себя так, чтобы ни за что — ни одной мысли — не подумать. Чтобы не прийти к выводу, к которому сейчас, сидя в такси на пути в Сеул и оставив Хëнджина одного у остановки, наконец пришёл.       Но даже в Китае, на постоянных репетициях, концертах и фанмитингах, Ëнбок не мог прийти в себя. Точнее, уйти от себя. Всё вокруг стало казаться странным, будто появлялось перед ним впервые, будто это был не его мир.       Ëнбок смотрел на огромный зал, ревущий и светящийся ему в ответ, и не понимал, как он здесь оказался. Ведь только что он сидел рядом с Хëнджином, из окна дул свежий летний ветер, и учитель Хван сказал ему, что собирается поступить в сеульский университет. Это означало, что они будут жить в одном городе. И что всё возможно. Что у них всё может получиться. Между этим моментом и тем, в котором он стоял на сцене с микрофоном в руках, не в силах произнести ни звука, была какая-то упущенная сцена. У Ëнбока не получалось еë восстановить.       Концерты закончились, но он взвалил на себя новые дела, чтобы забить это чувство, чтобы оно умерло, задохнувшись, раз перерезать горло было страшно. Ничего не помогало. Он просто, маниакально просто, хотел вернуть время назад и проверить, действительно ли Хëнджин не ненавидел его тогда. Действительно ли всё это было чëртовой ошибкой. Его ошибкой.       Но контраргументы тогда оставались теми же, хотя и блекли, так что их приходилось расцвечивать уже не существующими злостью и обидой: Хëнджин отвернулся от него, Хëнджин его не искал и далее.       Как бы то ни было, думал Феликс, покупая билеты на рейс Пекин-Сеул, даже если он что-то когда-то не так понял, было поздно всё исправлять. Феликс должен был завершить начатое. Так что нужно было показать этому человеку, насколько Ëнбок прогнил, как низко он опустился, каким ещё более невыносимым он стал; прогнать его от себя, пока Хëнджин, стоящий за тонкой, почти неразличимой чертой, не сделал последний шаг навстречу.       Феликс специально связался с Хан Джисоном, который на вечере первокурсников по пьяни обмолвился о встрече выпускников. Феликс узнал от него время и место, а потом пригласил выпить в тот же день в одном из клубов, чтобы столкновение с Хваном выглядело для всех как можно более естественным.       Он должен был показать Хëнджину, в каком мире живёт. Должен был показать, как быстро нужно от него убегать.       В одном, правда, Феликс тогда не отдавал себе отчëта: почему он просто не исчез, отчислившись из университета и сделав всё то, что так давно планировал. Даже проще: достаточно было завершить спектакль самоубийством — ведь это и было его целью, кульминацией истории Ли Феликса, отрицанием любви, страха и смерти. А он раз за разом продолжал идти к Хëнджину, чтобы раз за разом отталкивать.       Голова треснула. В висках стучало. Хватит. Это было невозможно. Он всё закончит, и как можно скорее.       Потому что Феликс не собирался доламывать жизнь этого человека.       Правда, видимо, Хван Хëнджин и судьба, с которой они в последнее время прекрасно спелись, так не думали.