U Untold

      Феликс уже почти зашëл в автобус, но менеджер одëрнул его:       — Точно не надо с тобой поехать?       — Точно, — кивнул он, но увидел, что этого ответа недостаточно. — Понятно же, что будет намного правдоподобнее, если я поеду один. Как обычный студент. Фанатам это больше понравится.       Менеджер поджал губы, но больше ничего не сказал, и Феликс поднялся в салон.       Конечно, это был всего лишь предлог. Он просто хотел провести этот день один, то есть без каких-либо упоминаний о его жизни айдола.       Феликс давно понял, что, чтобы убедить в чëм-то менеджера или компанию, достаточно было рассказать о выгодах, которые они получат, и о популярности, которая непременно возрастёт. Всё, как с его отцом — легче лëгкого.       И теперь Феликс ехал на свой первый МТ. Правда, перед этим пришлось через одну из ассистенток проверить, кто будет сопровождать студентов в поездке. Чтобы среди них не оказалось Хëнджина. И сам Феликс до сегодняшнего дня никак не обозначал, что поедет — нарочно — поэтому сейчас пришлось оплачивать все издержки, но денег ему было не жалко. А ещё оказалось, что Хëнджин уехал на конференцию в Пекин, поэтому волноваться было не о чем.       Когда Феликс узнал, что состоится МТ, то почему-то решил, что стоит хоть раз в жизни съездить в университетскую поездку.       Студенты заходили в автобус, болтали, смеялись и жаловались на усталость. И Феликс чувствовал себя обычным.       Рядом села ассистентка Мин. Вскоре автобус тронулся, замелькали улицы города, а потом он выехал на шоссе, и заскользили мимо ещё не полностью облетевшие деревья. Большую часть времени пейзаж был одинаковым, и эта монотонность приятно клонила в сон.       В последние дни он ощущал, что внутри чего-то стало очень мало. Если бы он был сосудом, то с несколькими каплями воды на самом дне. Глаза закрывались, голоса однокурсников уступали мягкой тишине сна, звучали приглушëнно, словно из-за тонкой ширмы.       — Феликс, извини.       Ассистентка Мин наклонилась и заглянула ему в глаза.       — Ой, ты спал, — отстранилась, смущëнно и ожидающе улыбнулась.       Феликс кивнул, ещё немного посмотрел в окно, а потом медленно повернулся к ней.       — Я хотела спросить… эм… ладно, что смущаться, это же не преступление, — юноша вздрогнул, — ты не знаешь, есть ли у учителя Хвана… возлюбленная, то есть, девушка?       — Что?       Феликс настолько не ожидал этого вопроса, что его голос не успел спрятать раздражение.       Девушка почему-то засмеялась, прикрывая рот.       — Просто ты, кажется, единственный, с кем он хоть как-то общается. Я недавно прочитала в интернете, что он был твоим учителем в старшей школе, — Феликс не знал, что эта информация уже начала распространяться, — а ещё вы тогда вместе стояли у ресторана, на встрече первокурсников… Вот я и подумала, что ты можешь знать.       — А зачем Вам?       Девушку никак не задело то, насколько прямо был задан вопрос, хотя Феликс надеялся, что его тон уловят и что от него отстанут. Но большинство людей не замечало таких вещей. Она посмотрела куда-то за его плечо, наверное, в окно.       — Сначала, конечно, я была поражена его внешностью. Ну что, а кто не любит красивых людей? Но потом он показался мне… каким-то одиноким. Как-то хочется его… спасти, знаешь.       Феликс подумал, что это глупость. Хëнджин не мог быть одиноким. По крайней мере, три года назад он был настолько не-одиноким и занятым кем-то, что даже не потрудился найти одного человека. Хотя, казалось, куда уж проще — найти айдола.       — Думаю, у него есть девушка.       Феликс отвернулся, закинул ногу на ногу и снова прислонился лбом к прохладному окну.       Он не знал, зачем соврал. Плевать. Соврал и соврал. Просто об этом было неприятно говорить, и он не нашёл лучшего способа закончить разговор.       Девушка, кажется, ещё какое-то время смотрела на него, а потом тоже отвернулась.       Феликс нарочно не надевал наушники. Ему нравилось слушать отдалëнные живые голоса и засыпать под них. Когда юноша в редкие дни спал в маленькой комнате общежития — а не в каком-нибудь тренировочном зале или отеле — то всегда включал что-то, что задевало бы слух и отвлекало от собственных мыслей. Он терпеть не мог тишину — она оставляла его наедине с самим собой, и иногда становилось жутко от того, что рядом сидит незнакомец.       Через час автобус свернул с трассы и припарковался у моря. Все вывалились на улицу и побежали к берегу.       День был пасмурный, серое небо сливалось с водой. Всë казалось, от верха до низа, одним огромным морем: там друг на друга накатывались облака, здесь — белые гребешки волн. Феликс глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Песчинки иногда царапали веки.       Он вспомнил муравья. Того, чью судьбу мог тогда решить одним выдохом — поднялся бы песок, муравей бы закрутился, задëргал лапками и отлетел туда, откуда не найти, откуда не вспомнить дорогу домой.       Морской ветер с лëгким запахом водорослей и мелкими солëными брызгами дотрагивался до лица, забирался под расстëгнутый пуховик и вздувал его парусом, словно показывая, в каком направлении плыть.       Воспоминание о муравье было таким далëким — из совсем другой жизни, которую было уже не вернуть.       Ребята уселись поодаль в круг и играли во что-то. Феликс заметил, что иногда они смотрят на него, но не решаются позвать. Это напомнило детство, когда он ещё ни с кем не дружил, закопавшись в свои книжки. Разница была только в одном: тогда Ëнбок был для всех слишком хорошим, а сейчас — слишком плохим.       Ребята, наконец, полностью сосредоточились на игре, так и не осмелившись окликнуть его. Но для того, чтобы чувствовать себя обычным студентом, который поехал на МТ, а ещё совсем скоро сессия, а потом каникулы, новый семестр и, может быть, поиск работы, — для того, чтобы нафантазировать всё это, Феликсу было достаточно и просто стоять здесь, слыша смех вперемешку с шëпотом волн. Оставалось только не вспоминать, хотя бы сегодня, что завтра утром всё изменится. Всë-всë — потому что оттягивать больше было нельзя.       Может быть, именно поэтому Феликса так потянуло к обычной жизни, которой он три года совсем не интересовался. Предчувствие конца делало особенно ценным и желанным то, что он терял. Хотя можно ли потерять то, чего у него никогда не было?       В обед гуляли по городу, и в какой-то момент Феликс слишком устал от новых впечатлений. Всё было, конечно, самым заурядным — рыбный рынок, магазины с сувенирами, автомат для моментальных фотографий, кафе, где все делились друг с другом едой, разговор с бабушками, собирающими ракушки, — но юноша так давно не испытывал чего-то настолько обычного, что оно казалось новым. Эта жизнь забирала у него слишком много сил, потому что требовала отдавать ей больше сердечных ударов. Его мир был совсем другим: в нëм нужно было всего лишь много работать.       — Феликс, тебе какое больше нравится?       Они зашли в маленький магазин, и сопровождающие вызвались купить всем мороженое. Ассистенка Мин показывала пальцем на разноцветные упаковки. Ребята вокруг разбирали свои любимые вкусы.       Но Феликс не знал, какое ему больше нравится. Три года назад такого мороженого ещё не продавали. За всю свою карьеру айдола он ел столько дорогой и необычной еды, но ему не с кем и некогда было пойти в ларëк, чтобы купить дешёвое мороженое. То же самое было с чувствами: он всë время находился в предельных состояниях — на концертах, когда зал кричит, а тело двигается уже само по себе; в клубах, когда напивался до беспамятства; на интервью, когда со своей откровенностью и честностью словно ходил по лезвию. Но у него совсем не было времени почувствовать что-то простое. Да и нельзя было: оно сделало бы его мягче, слабее.       Вечером решили зайти выпить, поэтому нашли алкогольную палатку почти у моря, шумно сели за несколько столов и заказали больше десятка бутылок.       Феликс сидел чуть поодаль за одним из столов и думал, что было бы, не сбеги он тогда. Что было бы, если бы он поступил в университет, пускай даже на Управление бизнесом, если бы он стал простым студентом. У него не было ответа.       Алкоголь слишком сильно ударил в голову. Может быть, от того, что юноша давно так много не дышал свежим воздухом и так долго не гулял. Поэтому Феликс с опозданием заметил, как все куда-то обернулись, но, даже заметив, он не поднял головы и продолжил смотреть на рюмку, покачивая в ней соджу.       — Здравствуйте, ребята.       Опустил голову на руки, потом лëг лбом на прохладный стол, накрыл затылок ладонями. В груди отрывисто стучало что-то.       Он поднял себя, опираясь на локти, налил ещё одну рюмку и выпил. Вливал одну за другой, чувствуя, как сердце бьëтся уже почти аритмично. Казалось, оно рассинхронизировалось с головой, в которой было тяжело и тихо — ни единой мысли. Через несколько минут и несколько рюмок он заставил себя вновь забыть — не только об однокурсниках, но вообще обо всём, включая сегодня, завтра и Хëнджина, который какого-то чëрта появился здесь. Феликс принял бы его голос за галлюцинацию, если бы навстречу его звуку не посыпались ответные приветствия.       Но алкоголь помог забыть, что Хëнджин какого-то чëрта появился здесь. Помог всë-таки сделать его галлюцинацией. Настолько, насколько это было возможно, пока учитель не напомнил о себе и вновь не превратился в реальность, от которой не сбежать. За соседним столом громко засмеялись, Феликс обернулся и увидел его профиль в размытом окружении нескольких девушек. Мягкая линия лба, округлый нос и пухлые губы обшиты нитью тёплого света, падающего, как будто нарочно, как будто из фильма, как будто из рая, откуда-то сзади.       Эта нить у Феликса двоится, он смаргивает. Какая-то девушка, стоящая рядом с учителем, почти загораживает его, и Феликс, покачиваясь на стуле, машет перед собой рукой, пытаясь отогнать помеху силой мысли. Но никто его не замечает, никто не слышит. Он частично, будто сквозь щель, видит, как Хëнджин вливает в себя соджу прямо из бутылки. Когда обзор вновь открывается, Феликс следит вместе с однокурсницами, как движется вверх и вниз его кадык и как пальцы сжимают зелёное стекло до белых пятен под ногтями.       В пьяной голове, которая легко зацикливает мысли, словно граммофон — пластинки, крутится только одна: он видит этот профиль в последний раз. Какого чëрта Хëнджин оказался здесь, какого чëрта он всей своей улыбкой и всем своим спокойствием показывал, как ему хорошо без Феликса, как весело среди девушек, влюблëнно наблюдающих за ним. Какого чëрта ему было так весело, когда Феликс был с ним рядом в последний раз.       Карман Хвана засветился, вырисовывая очертания телефона, но Хёнджин сначала допил, поставил пустую бутылку на стол и только после этого, извинившись, вышел на улицу. Он ни разу не посмотрел на Ëнбока. Даже случайно не повернул головы.       Только Феликс встал, как почти тут же оказался у выхода — впрочем, он осознавал, что вставание на ноги и прокладывание пути между столиками заняло у него много времени, но, осознавая, он этого совсем не почувствовал. Как лёгкий морской ветер, время просачивалось сквозь решето его полусуществования. И, может быть, оно дуло в противоположную от будущего сторону, от моря, назад к берегу. Феликсу хотелось бы, чтобы время отнесло его назад.       — Да, Юна-я?       Когда он услышал это, ещё даже не приглядевшись к тёмной фигуре, которая прислонилась к стене, окруженная белым паром дыхания, тут же зашёл обратно и стал пробираться к своему месту. В этот раз он совсем не обращал внимания на препятствия вроде стульев, столов и людей, встречавшиеся ему на пути. Но никто не был против — как всегда.       Внезапно он услышал в гаме щелчок камеры, где-то позади мелькнула вспышка.       Феликс обернулся и пошëл прямо к девушке, волнение которой сразу же, как зверь, выхватил глазами в толпе студентов. Она не успела спрятать телефон — Феликс забрал его и с силой бросил об пол. Ему понравилось, и за телефоном последовала одноразовая скатерть, на которой подскочили стаканы и тарелки, разбежавшись от испуга. Он почувствовал на своих плечах несколько рук, но, отмахиваясь, всё равно потянулся к своей главной цели. Схватив девушку за воротник рубашки — он, вообще-то, уж не не был уверен, та ли это была, что его сфотографировала, или она успела с кем-то поменяться, или его и вовсе никто не снимал, — Феликс занёс руку, предвкушая, как одно это движение разрушит всё. Всю его карьеру. Всю его жизнь. Всë будет, как он мечтал. Даже самому в полицейский участок идти не надо. Он упадёт на такое дно, что Хëнджин не сможет и близко подобраться. И будет в безопасности. Предчувствие было таким сладким, что хотелось оттянуть момент.       Но вместо этого оттянули его: назад за капюшон толстовки, он упал в чьи-то руки, выскользнул из них, кого-то ударил — это было ясно по приятному жжению в костяшках пальцев — и в кружении и крике одинаковых лиц увидел Хëнджина.       Ни за что нельзя было подпускать его к себе. Оттолкнуть как можно сильнее. Не подходи. Не подходи, пожалуйста. Не смотри на меня.       Горящая в огне рука занеслась ещё раз. И Феликс ударил на выдохе, вложив всю свою силу. А Хëнджин подошёл так близко, что, даже будучи пьяным, Феликс попал точно ему по щеке.       Хëнджин вдруг отдалился. Его рука схватилась за подбородок, пальцы дрогнули. Тело отступило ещё на шаг.       Феликс потянулся к нему горящей от боли и крови ладонью. Но, словно самого себя отдëргивая, отклонился назад и стал наблюдать, как мир поднимается к потолку, следуя за траекторией его взгляда. Чем выше, тем темнее становилось.       Хëнджин увидел его протянутую руку, попытался схватить хотя бы за кончики пальцев и, кажется, поймал. ***       Когда они вышли из полицейского участка, уже светало. Хëнджин посадил в такси девушку, лишившуюся в этот вечер телефона и биаса, подобрал со ступеней участка Феликса и пошёл до гостиницы, мерцающую вывеску которой он вроде как видел по пути сюда.       Они шли по аллее, когда сонный и уже немного протрезвевший Феликс, обхвативший его за шею со спины, вдруг разъединил руки. Ещё секунда — и он стоит на лавочке, указывая пальцем Хëнджину на слепой фонарь.       — Он только что погас! Прикинь! Я сказал ему погаснуть — и он погас!       Хëнджин подошёл и посмотрел сухими, уставшими глазами наверх. Действительно, лампа в фонаре всё ещё слегка светилась оранжевыми узорами, но была почти прозрачна, потому что больше не горела. Ночь закончилась. Секунда за секундой этот иссякающий свет в фонаре обволакивался другим — белым, ещё бессолнечным, слабым светом.       — Не смотрите. Ненавижу! — захрипел Феликс, вдруг схватил Хëнджина за волосы и повернул на себя, глядя прямо ему в глаза. Сверху вниз. Тут же, словно обжëгшись — кожей или взглядом — он убрал руку. Отвернулся.       Так они простояли какое-то время. У Хëнджина затекла шея, потому что юноша стоял на лавочке и, чтобы видеть, как меняется выражение его лица, приходилось запрокидывать голову.       Наконец, Феликс, поджав губы, вновь посмотрел на учителя перед собой. Он долго вглядывался в его черты, потому что ненавидел со страшной силой. Хотелось убить его. Хотелось, чтобы он исчез, чтобы не оставил о себе никаких воспоминаний. Чтобы больше Хëнджин никогда не чувствовал из-за него боли. Хотелось попытаться спасти его от себя в последний раз.       Феликс замахнулся и ударил в челюсть.       Учитель дотронулся до разбитой скулы. Чëрт, ранка только перестала кровоточить.       Он посмотрел на Феликса — тот тяжело дышал и взгляд падал сквозь пространство куда-то мимо.       Хëнджин не просто мог представить, он почти что видел, как юноша истекает отвращением к самому себе. И ударил-то специально, чтобы это отвращение переполнило его и перелилось за края. И наверняка перед этими большими чëрными глазами стояла одна и та же картинка — как он бьëт Хëнджина, раз за разом, раз за разом. И наверняка в мыслях пульсировало одно и то же — какой он жестокий, мерзкий, невыносимый, разрушающий всë, что у него есть.       Хëнджин начинал злиться. Это было уже нечестно. Ëнбок хотел опять от него сбежать и пытался упростить себе задачу: играл в злодея, в кругом виноватого, строил из себя того, кто должен уйти — и только так другие будут в безопасности. Проще говоря, он придумывал новые причины, чтобы сбежать; видимо, потому, что настоящих уже не осталось.       Хëнджин дëрнул на себя полы белого пуховика, Феликс почти рухнул на него со скамейки, уперевшись ладонями в плечи.       Хван отстранил его, придерживая за плечи — и, зажмурившись, ударил в ответ.       Ëнбок-а, я такой же.       Я тоже причиняю тебе боль. Всё в порядке.       Под пальцами он на секунду почувствовал чужую кость и мягкую кожу. Даже, кажется, судорогу, пробежавшую по скуле.       Голова Ëнбока не успела отклониться от силы удара и замереть — как Хëнджин уже смял белые волосы на затылке и притянул мальчика к себе. Где-то у шеи и плеча, в теплом пространстве пальто, утонул всхлип. Ëнбок испугался собственного звука и попытался вырваться. Но, когда Хëнджин с силой вжал его в себя во второй раз, когда обездвижил его шею обьятием своей, его затылок — ладонью, его спину — другой рукой, пробравшейся под пуховик, когда Хëнджин собрал его, Ëнбок сдался. И заплакал навзрыд. Он кусал тëплое пальто, глотая какие-то комки шерсти. И что-то пытался сказать — нечленораздельным потоком звуков и жестов.       А у Хëнджина рухнуло сердце. Он мог ожидать от Ëнбока всё, что угодно, кроме этого. И он зажмурил глаза, зарываясь в белые волосы, чтобы не думать, насколько много и как долго человеку нужно держать всё в себе, чтобы моментально расплакаться. Каким искалеченным и старым должен быть дом, чтобы обвалиться всей своей тяжестью, всеми занозами, гвоздями и обломками от первого прикосновения.       Ëнбок вдруг сжал Хëнджина в объятиях до хруста в костях.       И этим сломил его: то, что так долго терзало Хвана изнутри, оказалось соразмерным боли в теле. Даже источник был один и тот же. И именно из-за того, что одно чувство обожгло его и внутри, и снаружи, оно вспыхнуло в тысячу раз сильнее, чем до этого. Хëнджин так скучал. Господи, все эти три года он так скучал. И сейчас — сейчас он скучал ещё сильнее. Было так больно от того, что Ëнбок столько лет не верил ему. Нет, на самом деле, никогда не верил ему по-настоящему. Так больно от того, что ещё минуту назад Ëнбок пытался сбежать. Хëнджин сжал губы, сдавил чужую шею подбородком. В глазах закололо. Горло стало содрогаться сухими вдохами. Когда его первый всхлип наконец просочился через сомкнутые губы, Хëнджин заплакал. Но беззвучно — чтобы точно услышать, когда Ëнбок успокоится.       Розоватый луч упал на чёрную шляпку фонаря. Хëнджин заметил это, поднимая голову и через силу делая мокрый, горячий вдох. ***       Ëнбок перестал плакать и резко затих, в последний раз судорожно втянув воздух. Ни он, ни Хëнджин не знали, как быть дальше. Отстраняться друг от друга и смотреть в глаза было неловко, отстраняться друг от друга и не смотреть в глаза было больно, да и отстраняться друг от друга вообще не хотелось.       Не отнимая свою шею от горячей шеи Ëнбока, не отдалясь ни на миллиметр, Хëнджин слегка присел, закинул обмякшие руки, обëрнутые мягким пухом и тканью, себе на плечи, подхватил Ëнбока под колени и поднял. А Ëнбок не смог сдержать усталую улыбку, слыша его старательное посапывание.       Одной рукой Хëнджин натянул на его голову капюшон — так и нёс до гостиницы, которая, к счастью, оказалась прямо за углом.       Они проснулись ближе к полудню, причём одновременно — от неприятного, страшного холодка, бегающего по лицам и пальцам. Расстояние между ними было в ладонь, но оба испугались, что один из них уйдёт, и обхватили друг друга ногами, руками, подбородками, отыскивая талии, бёдра, плечи под пуховиком и пальто. Так они упали в сон друг о друге снова, а очнулись только на следующее утро.       После слëз было так сладко спать. В окно проникал осенний воздух, влажный, но не от дождя, а от моря, откуда его принёс лёгкий ветер.       Проснувшись, каждый из них помнил, как ночью раз в несколько часов открывал глаза и как судорожно прижимался к телу напротив — в те моменты, когда казалось, что оно вновь слишком далеко, или когда сонный взгляд не находил другие подрагивающие веки в темноте.       Проснулись они не сами, а от того, что кто-то стучал в дверь. Судя по раздражëнному ритму, уже довольно долго. Их позвали на завтрак, подав к нему ещё и пропущенный ужин. Поев в тишине, они посмотрели в окно, в сторону моря, которое виднелось за дорогой и домами.       Продолжая молчать, надели куртки, вышли из гостиницы и пошли по всё той же аллее. Сегодня было холоднее, ветер почти сносил с ног, особенно у воды. Но они гуляли. Толкали камушки, которые иногда скатывались под ноги другого, иногда, под быстрый перестук, булькали прямо в волну, а иногда вовсе не двигались с места.       Ëнбок остановился. Чуть позади него стук тоже прекратился. Они оба замерли, вслушиваясь в ветер, носившийся по волнам.       — У тебя нет чувства, будто… — голос дрогнул — слишком долго они молчали, — что всё…       — Закончилось?       Ëнбок хотел удивиться тому, что Хëнджин угадал не только смысл, но и слово, но не стал.       — Да.       Юноша стоял к Хëнджину спиной, сжавшись от ветра и спрятав руки глубоко в карманы.       — Хотя мы ведь даже не выяснили ничего… не поговорили, — Ëнбок повернулся, и только тогда Хëнджин подошёл к нему ближе.       — Мы обязательно поговорим, — Хëнджин застегнул Ëнбоку пуховик почти до самого носа, — но чуть позже. У меня голова вообще не работает.       — И у меня, — юноша опустил глаза, шмыгая покрасневшим носом. Хëнджин снял с себя длинный шарф и перекинул его за светлую макушку Ëнбока.       Ëнбок поднял к нему навстречу лицо, неравномерно покрывающееся лёгкими красными пятнышками — от холода. Вовремя — потому что Хëнджину стало удобнее укладывать шарф вокруг его шеи.       — Тебе больно? — взгляд коснулся ранки на скуле Хвана.       — Да. А тебе?       — Мне… тоже.       Хëнджин завернул концы шарфа под капюшон. Вдруг смутившись, он покачнулся и неловко ткнулся в мягкое плечо.       Ему показалось, что Ëнбок как-то отрывисто дышит. Словно вот-вот заплачет.       Не поднимая лба с удобного плеча, он повернул голову и посмотрел краем глаза, чтобы проверить. Что-то новое сдвинулось и заволновалось, стоило увидеть так близко карие, слегка покрасневшие глаза, смешно сведëнные к носу. Но ему не хотелось слишком много думать.       Сжав руками плечи Ëнбока, Хëнджин приподнял голову и коснулся кончиком носа холодной щеки. Думать не хотелось, поэтому мозг только и делал, что испуганно колотился. Словно в голове, как во всём остальном теле, было одно сплошное сердце.       Прижавшись лбом ко лбу, они закрыли глаза. Они чувствовали горячее дыхание друг друга сквозь шарф и тонкий заслон холодного воздуха.       Хëнджин медленно поддался подбородком вперёд — этого крохотного движения оказалось достаточно, чтобы почувствовать очертания губ через вязь шарфа. Хëнджин был уверен, что они находились где-то здесь. В этом месте шерстяные нити стали влажными от резкого перепада температур. В холодном пространстве на берегу была одна маленькая точка, которая боролась с этим холодом двумя горячими дыханиями.       Ëнбок приоткрыл глаза. Вновь встретившись с родинкой под левым веком, он не сдержался и поднял руку, оттягивая шарф чуть вниз.       Хëнджин остановил его. Отстранившись, они прямо посмотрели друг другу в глаза. У Ëнбока под кончиком носа, на шерстинках шарфа, замерла маленькая капелька. Хëнджин подумал так, будто уже и не предчувствовал, а помнил, что он не забудет эту капельку никогда.       Спустя время Хëнджин вернул их близость, но теперь он действовал ещё медленнее. Ëнбок видел, как его уши и линии скул покраснели. Прикусив зубами шарф и случайно вновь касаясь носом щеки, Хëнджин стал тянуть ткань вниз, собирая складку за складкой. Подняв глаза, он проверил, какое было выражение на лице Ëнбока. Тот сглотнул.       Приоткрылась упругая, словно с мягким шариком внутри, но в своём контуре острая, гранëная верхняя губа. Хëнджин долго её рассматривал. Когда он потянул шарф ещё чуть ниже, теперь слегка помогая себе пальцами, открылась нижняя — увлажненная дыханием, пухлая, совсем нежная. И её он рассматривал так долго, что, казалось, никогда не сделает следующий шаг.       Ëнбок освободил из ослабшей хватки Хëнджина руку и притянул его к себе. Сдавил пальцами гибкую шею, а затем вдруг прижался к впадинке над гладкой, как хорошо натянутая шёлковая ткань, верхней губой. И сразу коснулся этой впадинки языком, как будто внутри сорвало всё, что и так держалось на тонких ниточках. А Хëнджин тут же — в ответ — прикусил зубами его нижнюю губу, начиная мокро её мять. Случайно соприкоснувшись кончиками языков, они открыли рты шире, переплетая их, так вдавливая один в шершавый жар другого, что не могли разобраться, где чей. Да и не успели бы, потому что не успевали даже дышать.       Ëнбок пролез руками под руки Хëнджина, чтобы было удобнее обхватить его щеки, чтобы можно было и пальцами касаться горячих губ, но теперь рукам Хëнджина не хватало места для того, чтобы гладить и сжимать лицо Ëнбока. Всё из-за этих пуховиков, этой одежды, этого разделяющего их пространства, которого так много и которого должно не быть совсем. Точно так же пробравшись руками под руки Ëнбока, Хëнджин снова заполучил его полностью красные щеки в свои ладони. Но Ëнбок тоже хотел прикоснуться и повторил попытку.       Так они игрались, не отрываясь от губ ни на секунду, отнимая власть друг у друга, уступая власть друг другу. Раздвигая рот Хëнджина своими губами, Ëнбок дразнил его крохотными облачками дыхания. Нащупывая борозды нëба Ëнбока, Хëнджин специально сталкивался с ним зубами, потому что даже его зубы хотелось чувствовать — чувствовать так же, как влажный язык и мягкие губы.       Чем дольше они целовались, тем страшнее становилось — они оба чувствовали, что всё заканчивается, что воздуха уже почти не остаëтся, что нос закладывает, что голова раскалывается от жара. Поэтому, когда Ëнбок, не выдержав первым, мимолётно глотнул ледяной воздух, Хëнджин испуганно прижался к его губам из последних сил, толкаясь в них языком, приоткрывая зубы, почти обнимая язык, метнувшийся к нему навстречу. Ëнбок же заполучил его лицо в своё распоряжение и стал беспорядочно водить холодными подушечками по волосам, мягким бровям, оттягивать кожу у глаз к вискам, делая их ещё более раскосыми. Не удержавшись, он забрался большим пальцем в рот, вторгаясь в иссякающий поцелуй и сходя с ума от того, как бешено двигаются их языки. Хëнджин прикусил палец Ëнбока, поцеловал его щëку и бессильно спустился вниз по скуле. Наконец, он полностью обмяк, уткнувшись носом в найденную им лазейку между шеей и шарфом. Она открывала доступ к вспотевшей нежной коже у самого уха. Лежать на Ëнбоке было так удобно — разница в их росте была идеальной.       Ëнбок расстегнул его пальто и забрался под него руками. Почувствовав так близко к коже маленькие ладошки, Хван совсем расслабился.       — Хëнджин, я тебя так не удержу, пощади, — голос Ëнбока был хриплым. Хëнджин навалился ещё сильнее, но Ëнбок удержал. Правда, он сам не знал, как, потому что у обоих одновременно всё ушло из-под ног, будто волной смыло гальку, когда они осознали, что Ëнбок сказал.       — Ещё раз, — Хëнджин замер, слегка напрягшись, и ждал.       Ëнбок вжался носом в его грудь так, что хрустнул какой-то хрящик. Ему было жарко, а голова не просто казалась кружащейся, она действительно кружилась. Язык совсем не хотел двигаться.       — Хëн… джи… Хëнджин...       Хван шумно выдохнул в его шею, почти коснувшись губами кожи, но всë-таки не притронулся.       Он почувствовал даже через свитер, как Ëнбок прикусил губу и слабо улыбнулся.