U Untold

      Хëнджин ощутил правой рукой, как в кармане сказочно мягкого пуховика завибрировал телефон.       Ëнбок какое-то время словно не обращал на это внимание. Но Хëнджин чувствовал даже сквозь несколько слоëв разделяющей их одежды, как его тело напряглось.       Телефон замолк. И зазвонил ещё раз.       Ëнбок немного отстранился, вытащил руку из тëплого пальто Хëнджина — в то время как другая всё ещё цеплялась за его свитер — и достал телефон. Опухшие, зацелованные, искусанные губы сжались. Он просто смотрел на экран, не отвечая на звонок.       А потом Хëнджин увидел — не глазами, а напряжëнными мышцами, кожей, как Ëнбок начал потихоньку отстраняться — миллиметр за миллиметром отделялось от их маленького цельного мира его тепло. Это было невыносимо, но Хëнджин ничего не предпринимал. Он доверял Ëнбоку.       И юноша не продержался долго, не смог отстраниться до конца, на самом деле, не сделал даже шага назад, чтобы сбежать. Он вновь обнял Хëнджина за талию, долго дышал его свитером, и было ясно, что он решался на что-то.       Наконец, перед глазами Хвана возник телефон и холодный свет его экрана.       Полицейский участок.       — Хëнджин… пойдëм обратно? ***        В полутьме комнаты висел на невидимых верëвках спëртый, тяжëлый воздух. Плотные серые шторы были задëрнуты и ни за что не хотели пропускать свет. Стëкла на окнах глухо подрагивали, будто в них кто-то стучал.       Хëнджин зашëл первый, снял пальто и бросил его куда-то. Откинув одеяло, он сел на кровать.       А потом долго смотрел, как Ëнбок снимал пуховик, стягивал ногами кроссовки, не развязывая их. Потерянно бродил по вещам глазами. Белые волосы так спутались от ветра и лежали так хаотично, что казалось, будто в комнате их продолжает раздувать какой-то невидимый поток. Хëнджин слегка похлопал по кровати, но юноша помедлил, потоптался и сел у подножия. Положил голову на руки, спрятал глаза.       — Иди сюда.       Хëнджин наклонился, взял его за локоть и медленно потянул к себе, чувствуя, как Ëнбок упирается. Они сели, облокотившись на спинку кровати, на небольшом расстоянии друг от друга.       Ëнбок молчал. Что-то билось в горло, но он не мог разомкнуть губы. Как перед прыжком с высоты: только покажется, что можешь сделать последний шаг, всë внутри поднимется и сердце забьëтся от гордости и радости, но чуть поддашься вперëд — и словно бьëшься о стену.       Ëнбок постепенно осознавал, что он натворил. И как позорно: ему даже не хватило смелости натворить это на свежую голову — он сдался по пьяни. Он снова показал Хëнджину, какой он слабый и беспомощный. Он не смог завершить начатое сам. И всë это просто из-за того, что его полупьяное тело заключили в объятия. Заперли в них. Спрятали. Конечно, потом, на берегу, Ëнбок был уже давно не пьян, но это состояние было не лучше. Они с Хëнджином словно на два дня впали в анабиоз: жизнь проходила мимо них, пока оба спали в совершенно другом мире, с иной частотой сердцебиения и иными способами дышать. И в этом полусонном, полуживом состоянии Ëнбок перепутал значения слов: он не мог вспомнить сейчас, какие цепочки впечатлений привели его к мысли о том, что всё закончилось. Для них всё не «закончилось». Для них это был «конец». И Ëнбок, оказавшийся податливее, чем он думал, теперь взвалил тяжесть этого конца на человека, которого хотел от неë оградить. Он дал надежду, чтобы тут же еë разрушить. А три года назад Ëнбок узнал на собственном опыте, что не было поступка более жестокого, чем этот.       Ëнбок молчал. Он знал, что сейчас Хëнджин ждëт его рассказа: не только о том, почему ему звонили из полицейского участка, но вообще обо всём. С самого начала.       — Хочешь, я попробую рассказать?       Ëнбок не смотрел на Хëнджина, но слышал, что тот говорит в ладонь. Наверняка сжимал скулы. Волновался не меньше него, предчувствовал, как сейчас перед ним разверзнется боль.       И вдруг до юноши дошло, что Хëнджин только что произнëс.       — Что ты…       — Я начну рассказывать… за тебя. А ты поправляй, если нужно. И кивай, если захочешь.       Их взгляды ни разу не прикоснулись друг к другу. Если бы кто-то увидел это, то подумал бы, что, отделëнные невидимой зеркальной стеной, они общаются сами с собой.       — Хëнджин…       — Я в порядке, если ты об этом.       Конечно, это была ложь. Ëнбок снова замолчал. Через некоторое время он опять попытался открыть рот, чтобы начать, но слова испуганно разбежались — личинками по горлу.       И он медленно кивнул. Никто из них так и не посмотрел друг на друга, но Хëнджин знал, что у Ëнбока виновато приподняты брови и опущены уголки губ — неосознанно.       Нужно было с чего-то начать.       — Тогда ты сбежал… — и он попытался начать с того, что столько лет бродило по памяти неупокоенной душой — жутковатым голубым огоньком среди каменных плит.       Только он произнёс эти слова, Ëнбок тут же зарылся в свои колени, сгибы рук, в свою привычную темноту. Ему приходилось напрягать мышцы и сжимать кулаки, чтобы не зажать уши ладонями.       Хëнджин же резко остановился и ненадолго замолчал. Это оказалось ещё сложнее, чем он представлял. Никак не получалось найти слова. А те, что он находил, словно распарывали язык — и с этими клочьями во рту ничего нельзя было произнести. Но у Хëнджина не было выбора. Даже если бы он онемел, он должен был попытаться сказать, должен был попытаться избавить Ëнбока хотя бы от части боли.       — Тогда ты сбежал, наверное, потому, что ненавидел себя. Не знаю, что ты думал о том, что я думаю о тебе, но, видимо, совсем не то… что думал я. Из-за меня. В этом виноват только я. Я был идиотом, который боялся своей любви к тебе.       Хëнджин знал, что в этот момент Ëнбок на него если не посмотрит, то хотя бы метнëтся к нему недоумëнным взглядом. И он не ошибся, потому что уже через мгновение поймал два раскосых чëрных крыла, взлетевших навстречу. С секунду держал их, не мигая, как голубя, трепыхающегося в ладонях. Только когда Ëнбок снова опустил глаза, он продолжил.       — Я тогда… запутался. И из раздевалки выбежал, потому что… запутался. Мне просто нужно было время. Совсем немного, ведь ты был… Ëнбок, тем же, чем, наверное, я для тебя. Понимаешь? — он прикусил губу и слабо улыбнулся. — Это так странно. Мы чувствовали одно и то же, даже боялись одного и того же, но не поняли этого. И… я был сломлен тем, что к тебе испытывал. Казалось… это слишком. Ëнбок, в моей жизни никогда такого не было, — выговорил почти на одном дыхании. И, только сказав, позволил себе, наконец, втянуть новый воздух. — Ладно. А теперь у меня вопрос, можешь просто кивнуть. Это отец сделал с тобой…       Ëнбок не дал ему продолжить и кивнул тут же. Хëнджин сильно зажмурился, а когда открыл глаза, ещë несколько секунд после комната была усыпана жёлто-синими пятнами, похожими на синяки.       — Ты никогда мне не рассказывал, что отец способен на такое. Я мог помочь, ведь я, по крайней мере, старше тебя… Но ты, скорее всего, не верил мне, да я и не сделал ничего, чтобы поверил. Я ничего не спрашивал и ничего не говорил. Конечно, ты был напуган и не знал, что делать, что думать, что чувствовать, и моё молчание всё усугубляло, — Хëнджин услышал шорох сбоку; было похоже, что Ëнбок мотает головой. — И ты сбежал. От меня, от отца.       Ëнбок хотел сказать, что он тогда сбежал от себя, что Хëнджин — теперь он очень хорошо это понял — ни в чëм не был виноват. Но юноша лишь сильнее сжался. Хотелось исчезнуть. Он бы ни за что не смог говорить всё это сам.       — Ты приехал в Сеул и попал в тот клуб. Я думаю, не по своей воле, но, даже если так, вряд ли ты знал, на что идëшь. И даже если по своей воле, и даже если знал, на что идëшь, вряд ли ты сделал это, желая себе хорошей жизни. Вряд ли ты вообще когда-нибудь делал хоть что-то... из любви к себе.       — Через друзей, — прорвался слабый голос; слова раскалывали и без того потресканные губы. — Они привели меня… не знал… я не знал, на что иду.       — И тебя заставили записать то видео.       Они вздрогнули одновременно.       Хëнджин удержал себя от того, чтобы прикоснуться к Ëнбоку, закрывшемуся ещё сильнее после его слов.       Пока что ни одна дверь не открывалась ему навстречу. Скорее, Хван слышал, как они защëлкиваются на замки, и он чувствовал, что нужно ждать.       Хëнджин начал неосознанно обдирать заусенцы у ногтей.       Он хотел, чтобы Ëнбок чувствовал, будто находится наедине с самим собой, но при этом не один. Что-то вроде того. Так что ему нужно было не только порождать речь, но и наблюдать за тем, как реагирует Ëнбок, запершийся в своей клетке из рук и ног, и следить за собой, чтобы не сделать лишнего движения.       Подавив воспоминания о том, что он видел в клубе и что мог там пережить Ëнбок, Хëнджин продолжил:       — После того, что с тобой случилось, ты не стал никого просить о помощи, потому что… тебе некому было доверять, — да, это определëнно было намного больнее, чем Хëнджин себе представлял, — и я не знаю, Ëнбок… как тебе удалось не сойти с ума и что заставило тебя жить.       Ëнбок слегка потянулся в сторону Хëнджина, но руки, согнутые в локтях, продолжали сжимать колени, и эти затворы всё ещё не отпирались. Он знал, что заставило его жить. Ëнбок помнил, кто был первым человеком, о котором он подумал, когда чуть не упал в смерть. Ëнбок помнил, кто был первым человеком, о котором он подумал, когда проснулся.       Белые спутанные волосы скрывали опущенное лицо.       Хëнджин снова вернулся взглядом к своим пальцам и содрал какой-то болезненный участок кожи. Вдавил ногти в ладонь. Он пытался сдержаться, но через его самообладание ловко перепрыгнуло непонимающее:       — Только… ты ведь знал, что я ищу тебя, ты бы мог хотя бы…       И Ëнбок вдруг застонал куда-то в колени, сжал волосы на затылке, сильно оттягивая их.       Хëнджин сначала подумал, что у юноши что-то резко заболело, таким гортанным был этот стон.       А потом всë оборвалось. А потом он немо, слепо, невозможно долго смотрел на Ëнбока. А потом сам притянул к груди колени, спрятался в них и сдавил руками голову.       Они больше не двигались. Воздух в комнате был синевато-серого, мëртвого цвета — из-за плотных штор, закрывавших окна.       Было смешно от того, как жизнь поступала с ними. Хотелось громко и долго смеяться, но они молчали.       — Отец не сказал мне…       Хëнджин вздрогнул от низкого голоса.       И то, что Ëнбок вдруг заговорил, немного заглушило боль. Этот звук был мягким дуновением на рану, которая только что образовалась в Хване.       — Отец сказал, что ты… пришёл только один раз, — голос Ëнбока звучал глухо, будто он находился в комнате без дверей и окон. И это было так — он всё ещё находился в комнате, построенной из его коленей и локтей. — И, когда он сказал это, я подумал, что мне действительно нечего терять. Я, правда, не знал… Я ему поверил… Я только сейчас понял… Я был уверен, что ты ненавидишь меня.       Хëнджин задохнулся, выхаркнув слëзы. И резко стих, зажав рот ладонью. Другая сжимала свитер в районе груди, пытаясь что-то оттуда вытащить. Какую-то занозу. Но никак не получалось.       Ëнбок придвинулся к нему, не размыкая рук и ног, не поднимая головы. Он молчал, пока Хëнджин окончательно не успокоился и не кивнул, показывая, что готов слушать дальше. А Ëнбок постепенно чувствовал, что у него появляется способность говорить. Может быть, она появлялась потому, что юноша больше не мог позволить Хëнджину делать всё в одиночку.       — Но, Хëнджин… Ты не виноват. Я сам себя ненавидел. Ещё с детства. Не знаю, когда это началось, — о семье говорить почему-то было проще. Может быть, потому, что он никогда и ничего от неë не ждал. Его голос становился всё твëрже, в то время как Хëнджин, казалось, медленно, с каждым словом Ëнбока, опечатывал себя молчанием. — Знаешь… родители всегда требовали от меня больше, чем я мог. Их в принципе никогда не удовлетворяло то, что я делал. В итоге я, конечно, научился под них подстраиваться, ну, чтобы при этом получать то, что мне нужно. Наверное, когда-то уже в школе я запомнил, что меня нельзя любить просто так, ну то есть… со всеми моими недостатками, — Хëнджин сжал рот пальцами ещё сильнее от этого «запомнил»; не понял — запомнил. — Так что это… не твоя вина. Я ведь тоже не разглядел, что ты ко мне испытывал. И всё из-за того, что был сосредоточен только на себе, на том, что я чувствую. На моих предположениях о том, что чувствуешь ты. Я даже не попытался понять тебя. И увидеть себя твоим взглядом. Может быть, боялся того, что увижу. Так что я тот ещё трус, и всегда им был, — он усмехнулся в свою темноту; от того, что он говорил, там становилось нечем дышать, и всё больше хотелось выбраться.       — А после всего, что тогда случилось — в клубе — у меня вообще не оставалось никаких причин себя любить… я был отвратителен и я… просто хотел себя… разрушить. И, как видишь, получалось.       Ëнбок усмотрел краешком глаза, из своей темноты, полосу света, сияющую на пыльном сером ковролине.       — А потом появился ты. Точнее, в каком-то смысле я сам к тебе… пришёл. Убеждал себя, что мне просто интересно, как ты отреагируешь на такого меня, да ещё спустя столько лет.       Он говорил это, и в то же время вспоминал обо всех тех идеях, которые вынашивал в своей голове целых три года: испытать любовь на длительность и прочность, убедиться, что еë нет, сгореть фениксом, доказать Хëнджину, разрушить компанию, разрушить себя прямо перед ним, переиграть смерть.       Идеи окончательно разлетались на его глазах, как карточные домики. Вообще-то, они разлетелись в тот же момент, когда появился Хëнджин. И даже после этого Феликс долго — из принципа и гордости — пытался их удержать, оживить, возродить — но они были уже мертвы. Потому что возникли из больного сознания, которое убеждало себя, что не заслуживает любви и само не может любить, но при этом находило тысячи поводов, чтобы не умирать. Это же сознание оправдывало существование Ëнбока претворением в реальность каких-то его идей, планов, умопостроений.       Ведь зачем-то он продолжал терпеть эту жизнь — вот что сейчас казалось странным. Не мог же он терпеть только для того, чтобы разрушать себя как можно медленнее — это было слишком медленно, слишком бесчеловечно даже для него. В конце концов, если он действительно так хотел умереть, то мог это сделать в то же утро после страшной ночи, через месяц, когда жизнь оказалась совсем невыносимой, через год, когда он, как думалось, окончательно разочаровался в человеческой любви. Но он продолжал жить.       Ëнбок вдруг поднял голову. Этого не могло быть. Но, кажется, так оно и было.       Он подумал, что, разрушая себя медленно, на виду у всех, он, может быть, надеялся — не подозревая об этом ни секунды, словно в нём жил другой человек, которого он запер где-то, про которого забыл и у которого не было права голоса — надеялся, что его спасут. Спасëт.       Да и всё равно. Даже если тогда это было не так, даже если Ëнбок действительно хотел себя сгноить, действительно не видел в себе ничего, достойного существования, действительно просто наслаждался своим бесконечным предсмертным бредом, — сейчас он вдруг увидел все прошедшие три года освещёнными затаëнной надеждой. И это было удивительно — то, как всё менялось, когда он добавлял в картинку пазл, на протяжении трёх лет нарочно из неё выкалываемый. Всё менялось, когда Ëнбок думал, что столько лет жил с мыслью о нём. Так ли это было или нет — уже не проверить. Но не поэтому ли безвозвратно разрушились все заслоны, такими несуществующими показались все идеи, когда Ëнбок просто вернулся к нему. За ним. К себе.       Его сердце забилось. От испуга и счастья одновременно. Почему-то показалось, что, если он смел в те годы надеяться на спасение — даже если сам об этом не знал — для него не всё было потеряно. Если он надеялся на спасение, это означало, что на самом деле он никогда не хотел себя разрушать. Если он никогда не хотел себя разрушать… Было не очень понятно, что тогда. Но вдруг стало легче.       Он, наконец, посмотрел на Хëнджина, продолжавшего сидеть с опущенной на колени головой. Его плечи казались совсем узкими и беспомощными, как будто полумрак комнаты оседал на них и придавливал тело к кровати.       — Появился ты, — сказал, наконец, Ëнбок, — и всë пошло наперекосяк.       — М? — тихий голос.       — Потому что, когда я увидел тебя…— откинул голову на спинку кровати; по вспотевшей шее пробегал приятный холодок, — то понял, что ошибся — тогда, три года назад. Понял, что из-за своей глупости, юности, трусости… всё переврал: и твои, и свои чувства.       Ëнбок думал, что Хëнджина хоть немного успокоят его слова. Ведь юноша впервые признавался ему, что осознал всё ещё в их первую встречу в университете; осознал, словно что-то щëлкнуло, словно собрался пазл, который Ëнбок, из-за своей детскости, не смог собрать три года назад. Но Хëнджин продолжал молчать.       По какой-то неуловимой черте в его плечах, изгибе спины, согнутых локтях и коленях, Ëнбок понял, что Хëнджин… раздражëн. Но он не понимал, что было не так.       И вдруг сказал на выдохе:       — Прости… — и не знал, зачем. Просто он не представлял, что ещё можно сделать.       Хëнджин сжал пальцы вокруг своих локтей.       — Конечно, Ëнбок, — раздался его голос; казалось, он говорил сквозь сжатые зубы, — прощу. Это ведь только ты у нас кругом виноват. Ты ведь глупый, юный и трусливый, — его было почти не слышно, голос пропадал где-то в складках свитера, — в том, что ты не любишь себя настолько, что… даже не понимаешь, какие страшные слова произносишь… в этом, конечно, виноват только ты. Не я, не твои родители, не другие люди. Всё верно.       Хëнджин вдруг ощутил, как холодные пальцы дотронулись до его руки. Ëнбок взял его ладонь двумя своими и положил к себе на колени. И Хван изнутри следил за тем, как его кожа отдавала другой тепло.       Он немного успокоился.       Но стало неприятно от промелькнувшей мысли, что он, Хëнджин, никогда и ни на кого так не злился, как на Ëнбока. Мальчик провоцировал учителя ещё с первой их встречи. Он, может быть, сам того не зная, учил Хëнджина спокойно принимать те чувства, которые возникали в нём.       — Извини… Просто… Я ведь столько всего тебе уже сказал. Почему ты не понимаешь… — Хëнджин резко оторвал голову от мокрого рукава свитера и запрокинул еë наверх.       Ëнбок молчал.       — Ëнбок, мы можем… простить самих себя? — Хëнджин положил подбородок на руку. — Даже если пока только на словах.       Юноша стал пальцем чертить что-то на его ладони. Да.       Хван поймал его палец и легонько сжал. Он был такой маленький, словно мотылёк в горсти.       — Но, скажи, если ты тогда сразу всё понял, если тебе больше не хотелось… разрушать себя, — Хëнджин просто не мог спокойно произносить это слово, так же, как и слышать его. Оно дрожало на губах, и из-за него содрогался воздух, — то почему ты продолжал меня отталкивать?       Ëнбок скрестил их пальцы и сжал так, что уже не мог различить, где его кожа, а где — Хëнджина.       — Я бы и сейчас оттолкнул, если бы у меня осталась хоть какая-то сила воли.       — Почему?       И снова слова никак не могли перепрыгнуть через молчание. Хëнджин стал поглаживать большим пальцем маленькую ладонь.       Ëнбок выдохнул.       — Потому что я преступник, Хëнджин. Потому что меня посадят в тюрьму.       Юноша думал, что за этим последует тишина, но Хван спокойным голосом еë заполнил:       — Из-за того видео?       Ëнбок опустил глаза и кивнул. Они сидели уже так близко, плечом к плечу, что узнавали движения друг друга, не поворачиваясь — по тому, как двигаются мышцы и как рядом содрогается воздух.       — Оно всплывёт в любом случае… Если я скажу, что хочу уволиться, не отработав контракт, если я подам на наше… на это агенство заявление в полицию. Оно всплывёт, верно? Ну, как труп. Потому что за ошибки всегда приходится платить.       Вдруг каштановые волосы взметнулись в воздухе, рука ещё крепче сжала другую. Глаза безошибочно определили, где сейчас находятся другие, и поймали их в полутьме. Они смотрели прямо друг на друга — впервые с того момента, как зашли в комнату. В расширенных зрачках Хëнджина блеснуло что-то странное.       — А что если просто уехать? — затараторил он. — Скрыться в другой стране? Мы можем сбежать. Ëнбок, это несложно. М?       Он говорил, но сам начинал понимать, что вряд ли эти же мысли не приходили в голову его мальчика сотни раз.       — Хëнджин.       Хван резко отвернулся, будто его ударили. Ëнбок, увидев это, захотел ударить самого себя. Но он должен был сказать. Он должен был.       — Есть ещё кое-что. И это не даёт мне покоя.       Шумный выдох. Ëнбок сжал большую ладонь Хëнджина до онемения.       — Там… те… дети. Ты не можешь себе представить… что я видел. Кого я видел. Они были ещё младше, чем я. Их продавали. Им приходилось продавать себя. И, пока агенство существует, это не закончится… Я долго не обращал на это внимания, — Ëнбок запнулся, — думал, что не обращал. Потому что я-то был в похожей ситуации, я-то мало чем от них отличался. И зачем мне жалеть их, если я не жалел себя, — Ëнбок почувствовал, как тёплые пальцы сдавили его ладонь, — Но я помню каждое лицо, Хëнджин. Директор… иногда показывал мне новых мальчиков. Я помню их всех. И… — он сделал вдох, — я планировал подать заявление в полицию сразу после поездки. Даже специально записался… в участок. Поэтому мне звонили.       Хëнджин разогнул колени и сжал руки на бëдрах, впился в них ногтями через ткань, чтобы почувствовать хоть что-то снаружи, а не внутри. Ëнбок ещё не закончил, а Хëнджин уже хотел отговорить его, сказать, что он не должен нести ответственность за чужую жизнь, что нужно беспокоиться о своей, что он и так натерпелся, что лучше сбежать, что он не имеет права, что он не может оставлять Хëнджина, что Хëнджин…       Но он себя остановил. Аккуратно вытянул руку из убежища маленьких ладоней — и, вытягивая, чувствовал, как чужие ладони дрожат, но не держат его.       Несколько минут они вновь сидели молча и отстранённо, словно вернулись к той дистанции, с которой начали.       Хëнджин запустил пальцы в волосы и потянул себя вверх.       Он начал медленно, делая странные большие паузы:       — И ты хочешь… подать заявление в полицию для того, чтобы они начали расследование? Даже несмотря на то, что всплывёт твой компромат? Даже несмотря на то, что это… разрушит… — и снова это слово, оно преследовало их, — твою жизнь?       Ëнбок никак не отреагировал. Его взгляд заметался по складкам одеяла.       — Блять, Ли Ëнбок, ты хоть что-то о себе знаешь?! — Хван резко развернул мальчика к себе за плечи и неосознанно встряхнул. Он не знал, что кричал, если бы знал, обязательно бы остановился, испугался себя, поругал. — Какого чëрта человек, который хочет сделать что-то подобное, может ни грамма себя не любить, не уважать, три года, мать твою, себя наказывать? Какого чëрта ты вообще винишь себя за то, что с тобой сделали взрослые люди? — меж разметавшихся по лицу прядей мерцали какие-то осколки, — и… как ты мог подумать… что я не поддержу тебя? Как ты мог подумать, что я не останусь с тобой?       Ëнбок замотал головой. От того, как сильно он это сделал, перед глазами закружилось.       — Я… я так не думал… я просто знал, что тебе будет больно… я не хотел…       — Ëнбок, это тебе больно, слышишь?! Тебе. Ëнбок-а.       Хëнджин опустил голову и упал на маленькое плечо.       Мальчик вдруг кивнул. Поджал губы.       — Хёнджин… — пальцы вцепились в руки, державшие его. Он бился и несколько секунд молча открывал рот, как рыба, одной большой волной вдруг выброшенная на сушу. — Я правда не хочу. Не хочу никому помогать. Не хочу никого спасать. И себя уничтожать тоже не хочу. Я просто…       И уткнулся носом в шею напротив, обнимая еë одной рукой. Другая рука продолжала сжимать плечо.       Хëнджина так по-детски бросило в жар от их неожиданной близости. Он выдохнул, попытался успокоить сердце. И обнял юношу в ответ, поглаживая худую спину.       Когда Ëнбок, спрятавшись в шею и зажмурившись, перестал видеть свет, чувства стыда, сожаления, страха, всего, что не отпускало его до конца разговора, что бы ни делал Хëнджин, будто ушли. Или были заслонены.       Он заëрзал, не решаясь совершить задуманное — и всë-таки решился.       Вжался в шею хëна ещё сильнее, так что лоб стукнулся об изголовье кровати, и яростно — от неловкости — сдавив Хëнджину плечи, забрался на него, обхватив его руками и коленями. Он был уверен, что губы старшего удивлённо приоткрылись, но, к счастью, они не издали ни звука. Ëнбок вжался в него грудью и животом, как будто мечтал впечататься в это тело, слиться до неразличимости.       — Я бы так хотел… никогда не… с тобой, — слова выпадали, потому что заканчивались потоки воздуха в его груди — да и во всей комнате, — несколько лет… без тебя… в тюрь… ме… неважно, где… не хочу.       Хëнджин вдохнул его запах, сжав в ответ так сильно, как мог. Очень сильно. По-животному. Тело в его руках мгновенно расслабилось, потяжелело.       Он знал, что Ëнбок не мог по-другому. Что он всю жизнь будет себя винить, если не сделает этого. Что он всю жизнь будет видеть перед собой эти лица. Хëнджин понимал это, наверное, лучше самого Ëнбока. И Ëнбок знал, что Хëнджин понимает его лучше него самого.       И они молчали.       Хван заметил, как воротник футболки мокрел, а грудь и шея юноши стали содрогаться, словно в припадке. Он сдавил светлый затылок, массируя его большим пальцем, и стал покачиваться с Ëнбоком в руках из стороны в сторону — словно убаюкивая.       — Ëнбок-а, я здесь… мой мальчик… Ëнбок…       Он не мог поверить, что это опять происходило с ними. Что они в который раз исчезали друг у друга на глазах.       Хëнджин поднял голову, положив подбородок на ангельски-белую макушку. Линии тела Ëнбока идеально совместились с его линиями, вошли в них, как в пазы. Казалось, что если поставить двух юношей против света, чтобы они стали лишь чëрными фигурами, то между ними не найдётся ни единого зазора.       Прямо сейчас от них отрывали кожу. Любое движение причиняло боль. Всë, что Хëнджин мог себе позволить — слегка сместить руку с затылка, прижимая голову Ëнбока к себе ещё сильнее, глубже обнимая его шею, и провести кончиками пальцев по веснушкам у висков.       Вскоре мальчик заснул у Хëнджина на руках. ***       А вечером они поехали обратно в город.       Но перед этим, когда они уже собирались выходить из номера, Хвана вдруг осенило. Он достал телефон и нашёл контакт Хан Джисона. -      — Эм, Хëн… джин?       — Здравствуй, Джисон.       — А, жесть… Ну да, здравствуй. С ума сойти, мне звонит Хван Хëнджин.       Почему-то привычка Джисона все свои мысли говорить вслух перестала так раздражать. Это значило, что он почти ничего не скрывал. И ему хотелось доверять больше, чем другим.       — Да. Помнишь, ты говорил… — Ëнбок, не дождавшись, когда Хëнджин выйдет, снова открыл дверь номера и удивлëнно посмотрел на него. — Что у тебя папа работает в полиции?       — Что? Нет. Мой папа держит издательство.       Хëнджин ещё раз прокрутил в голове тот полупьяный диалог на встрече первокурсников.       — Но… ты как-то говорил, что твой папочка меня… посадит.       Как только Хëнджин сказал это вслух, до него начало доходить то, на что он в момент разговора просто не обратил внимания. Но Джисон опередил его выводы.       — Ну, посадить у меня может только Минхо.       Хëнджин закрыл лицо рукой. Ëнбок всё ещё не понимал, что происходит. Он подошёл ближе, и Хван включил громкую связь.       — И он твой… — Хëнджин замялся.       — Парень.       Ëнбок усмехнулся.       — Так, ладно. Хан Джисон.       — Я.       — Кем он работает?       — Эм… Следователем.       — Тогда можно… Попросить тебя и его о помощи?       — Я понял. Ты звонишь мне, потому что кого-то убил, да? Ну конечно, а я думал, что это за чудо такое.       — Хан Джисон, — ему ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и пропустить всё это мимо ушей, — достаточно ли Минхо хороший, эм, авторитетный следователь… чтобы справиться с целым агенством?       Хëнджин понимал, что, если этот клуб существовал уже какое-то количество лет, то в органах — в какой-то их части — не могли об этом не знать. И это означало, что у них были связи. И это означало, что, даже если Ëнбок всё расскажет, дело могут просто замять, обратись он к кому-то неопытному, трусливому или нечистому на руку.       — В смысле? Минхо лучший следователь, какого можно вообще найти. Честный капец, да ещё и просто живёт на этой своей работе.       — Тогда… что нужно сделать, чтобы именно он расследовал дело? ***       Прежде чем поехать в студию Хëнджина, они пошли в полицейский участок, обо всём договорившись с Минхо, который, как оказалось, всё это время был рядом с Джисоном.       Ëнбок рассказал следователю Ли всë: о том, как попал в агенство, о том, каких мальчиков видел — живыми и мёртвыми, о клубе, в который приводили «непригодных» и накачивали их наркотиками. Некоторые имена, которые он называл, Минхо вспоминал тут же — они уже давно числились в списках пропавших без вести. Когда юноша закончил, Минхо кивнул и сказал, что уголовное дело, скорее всего, будет возбуждено в течение нескольких дней. Если информация, данная Ëнбоком, подтвердится, то он должен будет стать свидетелем на суде. Поэтому Минхо очень попросил юношу никуда не уезжать. Хëнджин напрягся и сжал плечо своего мальчика, притягивая его к себе. Но Ëнбок и сам всё понимал: он, наверное, был единственным из всего агенства, кто даже после возбуждения уголовного дела осмелится свидетельствовать.       И, когда всё это закончилось, Ëнбок с Хëнджином, наконец, поехали домой. ***       Все три дня, пока проверялась информация, они жили, как будто забыв, что происходит во внешнем мире.       В тот день, когда перед Ëнбоком впервые открылась дверь в тёплую комнату и Хëнджин зажёг торшер, ему захотелось остаться здесь навсегда. Голубо-зелëный витраж, которым была укрыта торшерная лампа, отбрасывал разноцветные блики на окно и белую постель. Кровать стояла вплотную к маленькому деревянному столу, на котором лежали в беспорядке листы, тюбики и кисти, два чистых холста. С окна свисала льяная штора, перепачканная в чём-то, наверное, в краске — но даже в этом было своё очарование. На комоде, каком-то совсем древнем, со старомодной резьбой, лежали фотоаппарат и безымянные засохшие цветы, а ещё целой стопкой, друг на друге, холсты. На самом верхнем можно было различить чьë-то лицо, призрачно растворяющееся в зелёных листьях и нежно-розовых бутонах. Рядом стояла вешалка с небольшим количеством одежды — всю её Ëнбок уже видел на Хëнджине.       Комната была отделена деревянной ширмой от кухонного стола, выглядящего так же несовременно, как вообще всё здесь, и от столешницы с плитой, крохотной духовкой и раковиной.       — Я завтра всё приберу, — Хëнджин снял пальто, помог снять Ëнбоку пуховик и перекинул их через напольную вешалку. Подошёл к столу, задумавшись над горой кистей и красок, и, видимо, совершенно не понимая, что с этим делать, неловко пошёл мыть руки. Ëнбок наблюдал за тем, как свет торшера следовал за Хëнджином и как его тень перекидывалась с одной стены на другую.       — Всё нормально. Здесь… и так хорошо, — улыбнулся он и потеснил его у раковины.       Так они стали жить вместе.       Хëнджин взял недельный отпуск в университете. Вообще-то, он уже давно решил уволиться, заняться репетиторством и живописью или попробовать что-нибудь совсем новое. Как планировал когда-то давно.       Ëнбок не выходил из дома, а телефон отключил. В интернет не заходил, поэтому пока что никто из агенства не мог выяснить его местоположение, а сам он не знал, как люди отнеслись к его исчезновению. Но ему было, в общем-то, всë равно. Когда уголовное дело было возбуждено, ему предоставили программу защиты свидетелей. Было приятно и одновременно странно находиться в такой тишине и безопасности. И он удивлялся тому, что студии и магазина через дорогу было вполне достаточно для полноценного, ничем не обделëнного существования. Их никто-никто не видел — окно студии выходило на слепую стену — и никто-никто не мог найти.       Но иногда Хëнджин замечал, как надломленно Ëнбок привыкал к обычной жизни.       В первую их ночь Хван проснулся, когда ещё даже не начало светать, от того, что почувствовал холод на своём плече. Он пощупал рукой — юноши действительно на нëм не оказалось — и подскочил. Но Ëнбок был здесь. Просто он сидел на краю кровати, смотрел вперёд немигающими глазами и перебирал складки одеяла. Когда Хëнджин спросил, почему он не спит, Ëнбок, не поворачиваясь к нему, попытался встать, говоря, что ему нужно на репетицию. Хëнджин потянул его к себе за локоть и сжал в объятиях.       Но днëм Ëнбок всегда был расслаблен и вёл себя вполне обычно: смеялся, хотя и намного меньше, чем когда был ребёнком; расспрашивал Хëнджина о том, что он рисует и читает в последнее время; правда, он больше не смотрел тик-токи — потому что часто попадались с ним — и много спал. Когда посреди дня Хван видел, что его глаза вдруг теряют фокус и веки тяжелеют, что он отвечает на вопросы немного невпопад, то ложился вместе с юношей в кровать и ждал, пока тот уснëт. Без их близости Ëнбок просто отказывался отдыхать, потому что чувствовал вину за трату того времени, которое они могли бы провести вместе.       Но, когда у него было достаточно сил, Ëнбок находил себе и Хëнджину множество дел в этой маленькой студии: рассматривал свои портреты из стопки на комоде, перебирал краски, составлял натюрморты из тканей и предметов, оставшихся здесь от предыдущего жильца. Они вместе смотрели фильмы, читали комиксы, которые Хëнджин нашёл у себя и которые, видимо, остались ещё со школьного времени. Днëм в Ëнбоке нельзя было заметить и следа того, что с ним произошло. И следа той жизни, которую он вот так, на большой скорости, оставил позади.       Лишь однажды Хëнджин увидел кое-что странное.       Из ванной слышались всплески воды — Ëнбок умывался. Он всегда закрывал дверь на замок, но тут почему-то оставил её открытой. А Хëнджину нужно было набрать воду для акварели, и он, конечно, даже не задумался о том, чтобы сделать это в раковине на кухне. Поэтому он просто открыл дверь и зашёл.       Единственное, что ему удалось выхватить — зеркало и какое-то странное лицо, отразившееся в нëм. Это точно был Ëнбок, но у Хëнджина язык не поворачивался назвать тот образ его именем. Там была искажëнная линия знакомых губ, сморщенный, словно от неприятного запаха, нос, и пустые глаза. Отражение лишь отдалённо напоминало юношу, стоявшего перед зеркалом без футболки.       Секунда — и Ëнбок поворачивается к Хëнджину, улыбаясь. Он медленно натягивает на тело одежду, а Хëнджину мерещится, будто то лицо всё ещё висит в зеркале. И ждëт отлучившегося ненадолго хозяина.       Ëнбок выключил воду и уже хотел обойти Хëнджина и выйти, как вдруг остановился перед ним. Он приподнял край футболки, открывая живот.       — Кстати. Вот, — приспустил резинку домашних штанов. — Кажется, об этом нигде не писали и даже фанаты не знали.       У него была татуировка. Намного ниже пупка. Ëнбок оттянул штаны до самого края боксëров, но она всё равно была видна лишь наполовину.       Хëнджин сглотнул и, неловко обходя юношу, подошёл к раковине, набирая воду в стакан.       — И что там написано?       Он почему-то сразу подумал, что это надпись.       — Не знаю, — Ëнбок пожал плечами и вышел из ванной, закрывая дверь.       Так они иногда — очень редко — теряли какие-то маленькие ниточки, ведущие друг к другу.       Кому-то их совместная жизнь, начавшаяся так неожиданно, могла показаться странной. У них не было времени привыкать друг другу в бытовом плане, и они сделали это с разлëту.       Но существование рядом друг с другом оказалось таким привычным, словно по-другому быть просто не могло. И каждый из них помнил, что это уже происходило — когда-то, когда учитель и ученик вдруг стали проводить друг с другом каждый день, и это было столь же естественным и необходимым, как дыхание.       Хëнджин вставал чуть раньше и смотрел на спящего мальчика, иногда кончиком мизинца позволяя себе убрать белые пряди со лба. Он не замечал, как проходили десять минут, полчаса, час. Он видел, как каждый новый день забирал у Ëнбока несколько веснушек — приближалась зима, и солнца было слишком мало, чтобы продолжить расцвечивать эту белую кожу узорами.       Хëнджин всё ждал, когда появится хотя бы слабое чувство странности. Ведь ещё несколько дней назад Ëнбок уезжал от него в Сеул на такси, оставляя Хëнджина с велосипедом позади, ещё месяц назад они даже не общались, хотя каждый понедельник виделись в университете, ещё два месяца назад Хëнджин думал, что делать с этой огромной жизнью, из которой он прожил всего двадцать шесть лет.       Но то, что сейчас Ëнбок лежал у него в кровати, то, что сейчас Хëнджин мог наблюдать, как он возвращается из сна, как в веках появляется лëгкая дрожь, как под ними сонно двигаются зрачки, почему-то не казалось странным. Наоборот, вдруг виделось странным всë, что не было похоже на это — вся жизнь до.       Может быть, у них получилось так быстро настроиться на ритмы друг друга и привыкнуть к жизни вдвоём, а не по одиночке, ещё и потому, что было страшно тратить время на притирания. Каждый из них что-то уступал другому, и не чувствовал никакого дискомфорта или сожаления.       Но кое-что почему-то не хотелось торопить. Кое-что не поддавалось неумолимому времени и развивалось так неспешно, словно у них впереди была вечность.       Они могли вместе стирать, мыть посуду и спать в обнимку в тëплых пижамах. Но они больше ни разу не целовались — с того дня на море. ***       Почему-то, когда Хëнджин спросил юношу, чем бы он больше всего хотел заняться, Ëнбок сразу подумал о готовке. Так что один из вечеров они действительно провели на кухне: включили Sunset Rollercoaster — оказалось, им обоим нравится эта группа, — зажгли свечи, потому что свет от торшера и единственной люстры едва доставал до кухни, освободили место на столе и столешнице.       В мире, от которого они отгородились, гремела гроза.       — Ты забыл ванилин.       Ëнбок перебирал пакеты с покупками, пока Хëнджин копошился в комоде в поисках чистой футболки. Так как своих вещей Ëнбок не взял, он носил всё, что когда-то принадлежало Хëнджину и чего было, на самом-то деле, не очень много.       — Это критично? — улыбнулся Хван. Ему не ответили, но через несколько секунд он почувствовал, как ткань фартука, который надел Ëнбок, прижалась к его спине. Хëнджину нравилось чувствовать, как от любого прикосновения юноши мышцы под кожей напрягались так, словно они были отдельным существом, поселившимся в его теле. И это существо, скрывающееся под кожей, испуганно зажмуривалось и сладко предчувствовало следующее касание.       Ещё никогда он не ощущал своё собственное тело так остро, как в эти несколько дней. Прежде он смотрел и думал из него, как рыба из аквариума, которая, плавая в воде, не осознаёт стекла. Но теперь — как если бы рыба выросла настолько, что каждой чешуйкой чувствовала твердые стенки аквариума — он постоянно ощущал неудобства тела. Часто все его мысли были заняты только тем, что он отслеживал и анализировал свои — это тоже было под сомнением — странные реакции на мелочи вроде звука низкого голоса, плеска воды, пока Ëнбок был в душе, разницы в размере их рук. Ëнбок пах его шампунем. Носил его боксëры. И что-то внутри Хëнджина лопалось, подобно пузырькам пены. Всё больше обнажалось то, что под водой. Конечно, он понимал, что это из-за чувств к Ëнбоку. Однажды он уже занимался этим, думая о нём. Но он никогда не реагировал так на Юну и в те времена даже гордился своей осознанностью, своей человеческой чистотой. Сейчас всё было по-другому, и гордиться было точно нечем.       Студия была, конечно, маленькая, но достаточная для двоих. Однако Ëнбок всё равно был повсюду. Даже когда они не касались друг друга, пространство, плотное, как сеть, передавало Хëнджину тепло и мягкость его кожи, и мысли о прикосновении, преодолев расстояние, почти становились прикосновением.       Поэтому теперь, когда Ëнбок, хоть и в одежде, коснулся грудью его обнаженной спины, а руками — его пресса, сознание мигом толкнулось откуда-то изнутри в кожу, как будто даже попыталось выбраться из неё, вывернуться наизнанку, чтобы своими глазами увидеть, чтобы почувствовать ещё острее, каким будет следующее прикосновение. Он весь превратился в тело. Всё его внимание было направлено в те точки, которые от близости неимоверно жгло.       — Не критично, — Ëнбок выглянул из-за его плеча и улыбнулся. — Но наказуемо.       Они одновременно напряглись. И почувствовали перед этим словом тревогу, которая не уходила, даже когда они были так близко друг к другу.       Ëнбоку стало неловко от того, что он додумался использовать именно его.       Виновато потеревшись лбом о плечо Хëнджина, он вдруг почувствовал странное раздражение. Не успев подумать, юноша сдавил руками чужие рëбра, вжал пальцы в кожу и впился зубами в обнажённое плечо. Хëнджин почувствовал, как там горячо. Внутри него. Ему казалось, что он кожей, через сеть пор, видит красноватый шершавый язык, маленькие клычки, увлажненные губы, медленно отрывающиеся от его кожи. Когда Ëнбок убежал на кухню, загрохотав там посудой, Хëнджин посмотрел на своё плечо и увидел красные следы, блестящие от влаги.       Ëнбок не знал, что именно их останавливало, что их так пугало. Но в те моменты близости, которые казались перерастающими за рамки невинных прикосновений, он чувствовал что-то необъяснимое и давящее. Какое-то крохотное волнение, которое становилось высокой стеной, когда он пытался его преодолеть. И, чем дольше они не касались друг друга, тем страшнее становилось.       — Ну что, брауни? — Хëнджин встал рядом и тоже надел фартук.       — Ага.       Кухня была довольно старая и на совесть сделанная, поэтому она стойко пережила всё, что происходило дальше. Ëнбок включил блендер прямо в тарелке с мукой, и вверх поднялось белое облако, остатки которого Хëнджин сразу убрал со столешницы и пола. Сам он случайно насыпал сахара больше, чем нужно, но Ëнбок, кажется, не заметил. Они роняли ножи, ложки, вилки, опрокидывали стаканы.       Но сначала им даже удавалось держать всё в чистоте и сразу мыть грязную посуду и приборы, однако, чем больше становилось ингредиентов, тем сложнее было за всем уследить.       — В видео говорилось, что это самый простой рецепт, — Ëнбок рухнул на стул и, отодвинув гору грязных тарелок и стаканов, лег на край стола. — И я думал, что ты хоть немного умеешь готовить. Ты же жил один, — он вдруг замер, — или…       — Нет, я ни с кем не жил, — Хëнджину наконец удалось отодрать пригоревший шоколад от тарелки. — С Юной мы расстались, когда… Три года назад, в общем. Но я сам себе никогда не готовил.       — Тогда чем ты питался?       — Либо тем, что мама передавала, либо заказывал. Иногда даже заказывать не было сил, так что я просто не ел.       Ëнбок что-то промычал и встал, продолжив биться над формочкой из фольги. Он выглядел таким же увлеченным, как и тогда, в старшей школе, когда молча наблюдал, как рисует Хëнджин, или пытался повторить движения из тик-тока.       — Was dripping hard outside… — он тихо напевал слова песни, звучащей из телефона; вдруг, оторвавшись от своего занятия, взглянул на окно — всё стекло было в швах дождя. — At last a safer place to hide…       Хëнджин подошëл сзади и приложил к его щеке стакан с прохладной водой. Юноша вздрогнул.       — Будешь?       Ëнбок показал свои руки, уже испачканные жидким тестом. И почувствовал ладонь на своём затылке. Длинные пальцы аккуратно сжали несколько прядей.       Хëнджин помог ему запрокинуть голову, а потом осторожно приложил край стакана к губам. Он заметил, что у Ëнбока подпрыгнул и опустился кадык — видимо, сглотнул. Хëнджин сглотнул вслед за ним и стал медленно наклонять стакан. Как он ни старался — а он не старался — вода всё равно стала течь мимо губ — по подбородку, по шее, по ключицам, к воротнику футболки, которая Ëнбоку была немного велика.       Хëнджину вдруг захотелось отстраниться. Стало страшно. В том, что он сейчас испытывал к Ëнбоку, не было ни капли нежности. Ни капли сострадания. И это по отношению к поломанному мальчику, который пробовал хотя бы чуть-чуть пожить обыкновенной жизнью: готовить, стирать, читать, спать вместе. Делать то, что действительно хочется и что приносит радость.       А Хëнджину его хотелось измять, искусать, проглотить.       Если бы это чувство было не таким сильным, можно было бы начать аккуратно приближаться друг другу. Но Хван знал: как только он переступит черту, всё сломается. И первым сломается Ëнбок.       Он вынырнул из своих мыслей, заметив, что капли уже давно перетекли за ключицы мальчика и скатывались под футболку.       Стакан звонко и неловко стукнулся о столешницу.       — Извини, я сейчас вытру.       Полотенце. Нет, грязное, где-то было чистое. Где-то здесь. Достать новое? Хëнджин ощущал оголëнными руками и шеей, что юноша наблюдает за ним.       — Сделай то, что хотел.       Вот оно, чистое, вчера только стирали.       Хëнджин замер, скомкав полотенце в руках.       — Пожалуйста, — Ëнбок закрыл глаза рукой, а другую положил на шею, сдавливая еë. — Мне ведь страшно.       Каким-то образом Хëнджин понял, что он имел в виду.       И подумал, что вот оно — таинство любви, mystery of love, как в том фильме, который они с Ëнбоком вчера посмотрели. Юноша сам до конца не понимал, что имел в виду, когда сказал: «мне страшно». И Хëнджин до конца не понимал, когда чувствовал что-то похожее, что-то с таким же названием — «мне страшно». Но теперь они были друг у друга, и, чтобы познать то, что было непонятным, то, что пугало, достаточно было лишь соизмерить их ощущения.       Им обоим было страшно, потому что желание оказывалось очень сильным. Такое было опасно исполнять. Оно напоминало чëрную дыру, из которой, раз туда попав, ни один не смог бы вернуться. Но, наверное, это был даже не страх. Хëнджин и Ëнбок просто впадали в ступор перед тем громадным, непостижимым и невыразимым, что двигалось на них. Перед тем, что собиралось поглотить их без остатка.       Хëнджин как-то неловко потянул к Ëнбоку руку. Такой же тихий, трепетный жест — Адама к Нему. Пальцы приближались к белым, слегка вьющимся волосам, сердце колотилось.        Он мягко взял юношу за пряди на затылке, но наклонил его голову так глубоко, что Ëнбок почувствовал, как кожа на шее натянулась почти до боли. А Хëнджину, кажется, ничего не стоило прорвать эту полупрозрачную оболочку одним укусом. Но он не укусил — лишь прихватил губами, удивляясь тому, что кожа его мальчика даже нежнее и мягче его, Хëнджина, губ. Он заметил, что Ëнбок скосил глаза и наблюдает за его движениями сверху вниз.       Хëнджин сцеловывал уже высыхающую струйку воды от шеи до подбородка. Едва касаясь, будто лишь промакивая, а потом слизывая воду с собственных губ по капельке. Дойдя до подбородка, он замер. Посмотрел вверх и увидел расширенные зрачки, поблескивающие из-под полуприкрытых ресниц.       Ëнбок потянулся к нему рукой, но оба вдруг заметили перепачканные в шоколадном тесте пальцы. Он слегка отстранился, теряя дыхание Хëнджина на своей шее, и повернулся к раковине.       Полилась вода. Однако вокруг запястья Ëнбока уже переплелись нежные пальцы, и Хëнджин потянул его обратно к себе.       Он остановил ладонь Енбока на уровне своих губ.       — Можно? — и опустил глаза, так что даже если бы Ëнбок не хотел, он не мог бы отказать, потому что тогда Хëнджин точно умер бы со стыда. Но Ëнбок хотел. Очень.       — М, — он кивнул, хотя Хенджин не видел.       И Ëнбок сам приблизил ладонь к пухлым губам, раздвинул их кончиками пальцев, чувствуя, как немного острые ногти продавливают эту мягкость, как заставляют её натягиваться, приоткрывая зубы.       Они настолько долго не могли касаться друг друга так, что теперь всё ощущалось невыносимо остро, невозможно, фантастически.       Хëнджин стал слизывать всё ещё влажное тесто, но в некоторых местах оно начало подсыхать, и приходилось использовать зубы, подцепляя ими сладкую корочку. У Ëнбока всё скручивалось внизу, сжималось и разжималось, как радужная гармошка.       — Интересно, брауни так едят? — сказал он и через силу усмехнулся, но сил не было почти никаких. Казалось, что даже ноги плавятся.       Когда Хëнджин закончил, он положил ладонь Енбока себе на щеку, горячую и слегка красную, и прикрыл глаза.       Ëнбок потянулся к нему. Он оставил лёгкое дуновение воздуха на нижней губе, пытаясь удержать себя от резкого проникновения и мокрого поцелуя — он слышал, что некоторые такое терпеть не могут. Хотя в тот раз Хëнджин тоже целовал его… так. Но тогда они оба были поглощены эмоциями.       Он опустил голову.       — Хëнджин, тебе… Тебе нравится или не очень, когда с языком? Просто вдруг…       Ëнбок потерял связь с полом — в буквальном смысле, потому что Хенджин поднял его и, слегка отклонившись назад, посадил на столешницу.       Когда Ëнбок посмотрел на него, он понял, что перед ним кто-то другой. Футболка была в беспорядке, каштановые пряди выбились из тугого хвоста, губы высохли от того, что этот человек слишком часто дышал. Ëнбок попытался свести ноги, но его остановила рука, сжавшая бедро.       Хëнджин вдруг открыл рот и высунул язык. Его глаза улыбнулись, и в них вновь мелькнуло что-то незнакомое — лисье. Хван дëрнул подбородком. И Ëнбок понял. Положив руки Хëнджину на плечи, мягко поглаживая его одной ладонью и пачкая футболку другой, он повторил его жест.       Высунутый язык мазнуло воздухом и выдохом. А потом на него наложилось чужое горячее дыхание, в котором было что-то от сладости шоколада. Хëнджин вытянул язык и лизнул чужой, и оба не смогли сдержать улыбку. Они поигрались немного самыми кончиками, будто пробовали леденцы. Но это было сродни наслаждению, граничащему с самоистязанием.       Да, даже сейчас не хотелось торопиться. Но не потому, что всё ещё остался тот безотчëтный страх. Просто это было их способом бороться со временем. Это было их попыткой доказать, что они его не боятся. Что времени нет.       Но предчувствие скорого конца иногда всё равно настигало их. И хотелось как в последний раз, как за минуту до апокалипсиса.       Не выдержав первым, Ëнбок резко притянул Хëнджина за щëки, сжимая до белизны его уши. Язык Хëнджина протолкнул другой обратно в рот, а игра перестала быть невинной и забавной, потому что теперь от этих ощущений можно было умереть. Хëнджин толкался в него языком, Ëнбок в ответ сжимал его челюсть и почти царапал зубами губы, пытаясь захватить их полностью и шире открывая рот, потому что, кажется, там набухшим, искусанным и влажным языкам уже не хватало места.       Хëнджин сжал его рëбра под футболкой, массируя большими пальцами, растягивая кожу над каждым. Его руки потянулись чуть выше, но вдруг остановились — и продолжили просто сжимать ребра. Ëнбок почти чувствовал, как кожа, обтягивающая кости, горит и краснеет.       В этот раз у них получалось целоваться дольше, потому что иногда один позволял себе отрываться от губ другого и делать секундный вдох, потому что теперь было тепло, потому что, спустя какое-то время, даже стало казаться, что совсем некуда торопиться. И конец не наступит — они его не заметят, потому что целуются.       Телефон на столешнице завибрировал. Хëнджин не хотел отвлекаться, но, как будто почувствовав что-то, покосился вниз и увидел надпись. Он отстранился. Ëнбок выглядел таким удивленным несмышлëнышем, что Хëнджин на секунду забылся и, обхватив его лицо ладонями, вновь потянулся к красным губам.       — Ëнбок-а… — он прижался вспотевшим лбом к чëлке мальчика, попытался выровнять дыхание. — Надо ответить.       Ëнбок кивнул. Когда он одной рукой приложил телефон к уху, другая рука продолжала сжимать шею Хëнджина, массируя острую линию челюсти у ушной мочки. А Хëнджин продолжал поглаживать его щеку. Они оба делали вид, что звонок закончится — и всё можно будет продолжить. И оба знали, что обманывают себя.       Хëнджин услышал мужской голос:       — Добрый день, я разговариваю с Ли Феликсом?       — Да.       — Подойдите, пожалуйста, в 245 отделение полиции. В расследовании по делу найдены материалы, напрямую касающиеся Вас.