Знак клана Фут

       Тронный зал погрузился в тягучее, вязкое, завораживающее ум и выедающее душу молчание. Будь Такеши более молодым и менее привыкшим — на мгновение лишился бы способности здраво мыслить, испугавшись столько жуткой тишины. Но Такеши не боялся — ему можно было уважать, но не бояться. Всякий страх вселял неуверенность — всякая неуверенность порождала дурные мысли. Дурные мысли вели к неподчинению. Дурные мысли вели к предательству. Такеши не боялся — он молчал, обдумывая слова, произнесённые его Мастером. Его одолевал не страх — сомнения терзали его шкуру, впиваясь человеческими пальцами в загривок и мохнатые руки. — Вы уверены, мой Мастер? — Такеши приподнял голову. Он знал, что Мастер уже принял решение, что это был не вопрос — приказ, обязательный к исполнению, не терпящий отлагательств и препирания. И всё же ему не хотелось исполнять. Он знал, что найдутся те, кто не одобрит такое решение Мастера. — Она будет против. Ничто не дрогнуло на лице Шреддера — он продолжал смотреть ровно на Такеши: без гнева за высказанное сомнение, но и без какой-либо вовлечённости в чужие слова, без единого желания к малейшей уступке. — Моей дочери пора повзрослеть, — ответил он с прохладной сталью в голосе. — От ненужного надо избавляться — пора приучить её к этому. Такеши молча поклонился своему Мастеру и направился к выходу, чтобы отдать соклановцам приказ. Он не боялся — он слишком уважал своего Мастера, чтобы бояться. Он слишком уважал его, чтобы сомневаться в правильности его решений.

***

      Лео медлил, никак не решаясь направиться в додзе — теплый душ разморил его, оставив после себя лишь накатившую сонливость. Какое-то родное, но тоскливое чувство одолевало его: когда он только-только приехал, ему, ещё не перешедшему порог, на мгновение показалось, что всё в этом доме изменилось — оно просто обязано было измениться за время его отсутствия. Но стоило по-настоящему зайти в дом, вновь перейти гостиную, зайти в лабораторию, как он осознал: ничего не поменялось. Да и глупо — наивно — было на это рассчитывать. Лео, вздохнув и поборов наконец своё меланхоличное состояние, всё же направился в додзе — из неприкрытых дверей уже слышалась спешащая, импульсивная возня. «Неужели Донни уже пришёл?» — удивлённо подумал Лео — он не ожидал, что брат действительно захочет присоединиться к его медитации. Лео скорее по привычке, чем осознанно, сбавил шаг и прислушался к звукам. Нет. Это был не Дон. Уж слишком нетерпеливыми и резкими были звуки — да и зачем вдруг Донни понадобилось переворошить додзе вверх дном? Лео осторожно зашёл и, взглянув на дальний угол, подавил в себе растерянный вздох. Раф, видимо не заметивший прибавления в комнате, упорно продолжал разбирать содержимое большого сундука, как-то раз принесённого отцом ещё в далёком детстве. Члены их семьи частенько складывали в него что-то ценное, важное и дорогое сердцу, что связывало их всех невидимой нитью братства: туда попадали семейные фотографии (в альбомах и без), какие-то безделушки — понравившиеся всем братьям сразу и которые они, из-за этого, так и не смогли поделить — а также много чего другого, что незнающему человеку могло показаться обыкновенным мусором. Любой из них мог в любое время заглянуть в сундук, чтобы вспомнить для себя нечто важное — с некоторых пор в нём покоилась и трость отца, которая сейчас была аккуратно отставлена в сторону. Поначалу Лео решил, что Раф ищет какой-нибудь детский альбом, которые неизменно оказывались на самом дне сундука — и хотя сам лидер никогда не видел, чтобы брат смотрел их, это вовсе не означало, что Рафа они вообще не интересовали. В ностальгии не было ничего плохого — всем им иногда требовалось погрузиться в себя и вспомнить что-то светлое, ненаполненное грязью и копотью. Раф внезапно замер и остановился, видимо, наконец найдя нужный предмет — Лео, съедаемый интересом, продолжал смотреть ему за плечо, ожидая, пока брат наконец покажет то, ради чего перерыл весь сундук. Раф протянул руку на дно сундука, взял — Лео на мгновение послышалось глухое позвякивание цепи — и вытащил. Нет, не альбом. Внутри Лео что-то перевернулось, когда он увидел в руке брата нунчаки. — Зачем они тебе? — этот вопрос не был тем, с чего Лео собирался, да просто хотел бы начать диалог, но желание знать дёрнуло его за язык прежде, чем он успел обдумать свои слова. Раф вздрогнул и медленно повернул голову. Он узнал голос, но явно не верил своим ушам — взгляд с полного удивления и шока сменился на нескрываемую злость. — Какое тебе до этого дело, Леонардо? — Раф встал, твёрдо держа в руке нунчаки. Он продолжил, не тая злости ни в голосе, ни во взгляде. — Явился всё-таки? Вовремя же ты. Лео проигнорировал последние слова брата. Он, не двигаясь с места, испытующе смотрел на Рафа, словно желал заставить его произнести правду сразу и без долгих прелюдий. — Мне есть до этого дело, учитывая то, что это единственное наше напоминание о Майки, — произнёс он, прищуриваясь. Раф оскалился, ему чертовски не нравился этот диалог. — Так что я попрошу тебя либо оставить их, либо объяснить, что ты собираешься с ними делать. Лео выглядел непреклонно и властно. Он не просто просил — он требовал так, как делал это обычно, и это выводило Рафа из себя ещё сильнее. — А ты не хочешь пойти на хер со своими «просьбами»? — Раф не орал, не повышал голос — но сжимал кулаки до такой степени, что вены на них вздувались, грозясь лопнуть. — Я не собираюсь… — угрожающе начал Лео и сделал шаг вперёд, подходя ближе. — Тогда я советую тебе захлопнуться и свалить назад, — Раф, грубо оттолкнув брата в сторону и не удостоив его даже мимолётным взглядом, быстрым шагом направился к выходу. — Можешь даже записку не оставлять, лидер. Лео ничего не ответил; не смог или не хотел — не важно. Так и продолжив стоять на том же месте, он повернул голову к сундуку, вокруг которого теперь оставались лежать бесхозно разбросанные вещи. Память. В додзе зашёл немало обеспокоенный Донни — его взгляд упал на сундук, потом на Лео; судя по выражению лица, он успел не только столкнуться с Рафом, но услышать часть перепалки. Прежде, чем он успел вымолвить хоть слово, Лео, смерив его взглядом, не терпящим пререканий, произнёс: — Я жду подробного рассказа. И «Сначала мне нужно самому разобраться» на этот раз не сработает, Донни.

***

      Кейси лежал, в гнетущем молчании глядя на потолок чужой квартиры. Казалось, он не замечал вокруг себя ничего, даже суетящаяся вокруг него Эйприл, проверяющая его на наличие серьёзных травм, не привлекала его внимание. Эйприл старательно давила волнение, хотя состояние Кейси не на шутку её беспокоило: что, если всё было серьёзнее, чем на первый взгляд? Вдруг ему срочно требовалась помощь врачей, а она, веря в чудесное «само пройдёт», лишь теряла драгоценное время? Эйприл просто не могла позволить себе вновь терять дорогих ей людей, даже если людьми они не являлись. Сначала мать. Потом Сплинтер. Затем Майки. Все же не выдержав нарастающей тревожности в мыслях, Эйприл поддалась порыву, который так пыталась скрыть — ей хотелось знать, что произошло. Ей это требовалось, чтобы понять, насколько всё серьёзно. Присев около Кейси, она начала: — Кейси? Как ты себя чувствуешь? — спросила она, надеясь, что получит в ответ хоть что-то, кроме жуткого молчания. Кейси ответил не сразу — но по мелькнувшей в его глазах осознанности можно было понять, что он в более-менее здравом уме: — Да норм, — наконец прохрипел он. Его голос звучал тихо и немного болезненно. — У тебя точно ничего не болит? — Эйприл пускай и обрадовалась хоть какому-то ответу, но останавливаться на достигнутом не стала. — Мы можем поехать в больницу. Кейси отвернулся к спинке дивана — по всей видимости не планируя ни продолжать диалог, ни отвечать даже коротким мычанием. Эйприл взволнованно сжала пальцы. Он не выглядел так, словно ему больно или плохо физически — но вместо тела страдала душа, и это было прекрасно понятно по его печальным, несчастным глазам. — Кейси… — она накрыла его руку своей, но он не отреагировал на это действие. — Ты же знаешь, что я всегда готова выслушать тебя. Расскажи мне, что произошло? Эйприл сидела около него, безропотно надеясь на чудо, но Кейси молчал — не из-за упрямства, из-за чего-то другого — не глядя на неё и не реагируя на ласковые слова. Навряд ли был смысл настаивать — Эйприл сдалась: — Если захочешь поговорить, я на кухне, — она, вдохнув, уже собиралась подняться с места, но Кейси не дал ей этого сделать, внезапно сжав её руку сильнее. — Он не был плохим человеком, знаешь? — не знает. Она даже не знает, про кого он сейчас говорит, но понимание того, что она должна выслушать, заставило её сесть, не задавая лишних вопросов и не перебивая. — Правда неплохим. Да, он ненавидел некоторых людей, да в целом как будто бы людей ненавидел совершенно, и из-за этого я его сначала не понимал. Думал, что он странный, — Кейси пожал плечами, будто до сих пор придерживался такого мнения. — Странный, но крутой. Он меня как-то раз спас от шайки бандитов — мы так и познакомились; выяснилось даже, что в одном доме живём. Помню, мать, когда трезвела, говорила мне не общаться с ним: она была уверена, что он работает на какую-то подпольную организацию, которая крадёт детей и продаёт их в рабство, — Кейси махнул рукой. Его внезапно прорвало на откровения. — Она, в общем-то, частично даже была права, но не про кражу детей. Он никому не говорил, где работает — да и не думаю, что кто-нибудь бы его выбор понял. ___       Ненормированный рабочий день — худшее, что могло придумать человечество. С другой стороны, на что он рассчитывал, когда вступал в самый влиятельный клан Нью-Йорка? На график два через два и заслуженные выходные? На этой работе без выходных, нет — хотя отпуск, безусловно, взять можно. Бессрочный. В могиле. Мастер лично на тот свет отправит — хотя, если сделать прошение при малолетней дочери (звучит не очень уважительно, но что ж поделаешь, если Карай-сáма ещё действительно не выросла), Шреддер может быть более благосклонен: отпуск не даст, но и голову не снесёт, а просто отошлёт куда подальше. Но шутку всё равно не оценит — Рорт их тоже, в общем-то, не понимает, поэтому при Мастере и не шутит. Хотя иногда хочется — особенно, когда Шреддер принимает к себе в клан очередного безмозглого идиота. Грустное, на самом деле, зрелище — так и до краха клана не далеко. Хотя какая разница? Он лет через восемь всё равно свалит, когда станет профнепригодным, толстым и вообще неуклюжим — до этого момента клан ещё как-то жить будет; а потом, он надеется, Шреддер найдёт себе хорошую Правую руку — потому что из него «рука» так себе. Он власть не по назначению использует. Ему она в принципе не особо интересна. А при хорошей Правой руке клан жить будет — если, конечно, Хозяин дурить не начнёт. Но это уже как получится — его к этому времени в клане не будет. Рорт закурил, поднялся с рабочего места — его эта бумажная волокита достала больше, чем все невыполнимые приказы вместе взятые. С одной стороны, бумажек не так уж и много — Рорт про половину просто забывает, вторую половину случайно поджигает пеплом от сигарет и только оставшиеся честно заполняет; с другой стороны, он заморачивается только с теми бумагами, которые в руки «важных людей» уходят и могут в принципе какие-либо вопросы вызвать — а им всем вопросы не нужны — а остальная часть так, по настроению. Хотя, в целом, он мог бы вообще ничерта не заполнять — даже важные бумаги. Шреддер не то чтобы за этим следит — не его профиль, да и слепой глаз, видимо, чтению документов мешает (Рорту бы кто помешал, вот честное слово); тем более, Рорту как-то раз довелось лично наведаться к излишне любопытному и дотошному в плане бумаг человеку — «А что это у Вас тут цыферки не сходятся, а, Рорт? Как клан Фут желает это объяснить?» — с тех пор вопросов к клану ни у кого не возникало. Потому что тупых больше не находилось, чтобы на целый клан ниндзя бочку катить. В целом, на сегодня его работа была окончена: он сделал всё, что мог, написал всё, что можно, и вообще он не монстр какой-нибудь лютый, чтоб не разгибаясь над бумагами карпеть. Ему домой охота, поспать по-человечески. Рорт вышел из здания клана — на улице была уже глубокая ночь, холодная, промозглая. Он недолго постоял у выхода — повспоминал, а действительно ли он может быть сегодня свободен и нет ли у его клана каких-то срочных и неотложных миссий. Ничего примечательного не вспомнил, поэтому со спокойной душой всё-таки спустился по лестнице и пошёл домой. Машины у него не было — да и зачем она ему? Когда умеешь полгорода за ночь на своих двоих перебегать, она не очень-то и требуется. Дом, в котором он жил, был абсолютно непримечательный. Если б Рорт был эстетом, сказал бы, что даже отвратительно некрасивым — но он, слава Богу, эстетом не был; ему на красоту плевать хотелось с высокой колокольни. Рорт честно старался не заснуть прям на улице, по привычке снова закурил и тут же пожалел об этом — домой теперь с сигаретой не зайти, вонь стоять будет, а докурить хочется, раз уж начал. Рорт от безысходности сел на скамейку, которая смотрела прямиком на переулок, и принялся докуривать, глядя в темноту между домами. Там что-то происходило. Рорту было не особо интересно, что именно — у него работа весь интерес к приключениям съела и даже не подавилась. Он продолжал смотреть — движ продолжался и, кажется, утихомириваться не собирался: напротив, становился лишь громче, уже различались отдельные голоса и улица наполнялась шумом. Сидеть на скамейке было скучно — Рорт цокнул и поднялся, всё же перейдя улицу и направившись к переулку. И нет, сподвигла его на это не скука. Ему показалось, что из темноты на мгновение выглянула рука, забитая Пурпурным Драконом. Вот этих идиотов ему для полного счастья сегодня не хватало. Банду Драконов Рорт терпеть не мог — он, в принципе, всех людей терпеть не мог, но этих особенно недолюбливал. Сброд беспризорников и убийц, не больше — Рорт не знает, что должно такого чудесного в жизни произойти, чтобы эта шайка поднялась до какого-либо более менее приемлемого уровня; им, скорее всего, только смена руководства поможет, а ещё лучше — полный роспуск с расстрелом особо отличившихся. Рорт в целом не мог понять, почему Мастер на Пурпурных Драконов вообще внимание обращал, а не игнорировал их существование. Не понимал — поэтому на своей территории этих откровенных тупиц не приветствовал. — Вы не охренели ночью орать? — Рорт был довольно рослым мужчиной, и тем не менее все же оказался ниже половины всей шайки из трёх человек. Действительно Драконы. — А Вы, дядя, чего по ночам шляетесь? — оскалился один из них. Ясно, пацаны ещё и новенькие — с Рортом не знакомы: по роже от него не получали. — Вот-вот, дядя, своей дорогой идите, — откликнулся второй. Рорт даже лица запоминать не будет, много чести. — У нас тут важное дело. — Или это Ваше чадо у нас тут под ногами мешается? — внезапно спросил третий и все пятеро, словно хищные шакалы, осклабились, почувствовав возможную добычу. Другой бы на его месте уже в штаны наложил от страха — Рорт молча выгнул бровь. Ему после личных бесед со Шреддером не была страшна даже самая мучительная смерть. — Чего? Он кинул беглый взгляд за спины Драконов — у кирпичной стены сидел черноволосый ребёнок лет семи. Рорт закатил глаза — он не был удивлён: Драконы на детей только и быковали, им по уровню развития подходило. Жалкое сборище дураков. — Так твой ребёнок, дядь? — снова начал один из них. Уже только хрен знает, какой по счёту. — Он у нас украл кое-что, вот назад забираем. Он глухо заскрипел, то ли угрожая, то ли смеясь — он ждал какой-либо реакции, чтобы начать давить. Ребёнок внезапно подал голос: — Я ничего не крал! — он глядел на Рорта в упор. Тот подавил зевок — сигарета, к несчастью, закончилась. — Они всё врут. — Это кто ещё врёт, малявка? — взвился другой. Пацан зашуганно прижался к стене; Рорт всё-таки зевнул. — Так твой пацан, не? — один Дракон, что побольше, схватил Рорта за ворот кофты. — Если нет, так вали отсюда, пока не пришибли. М-да, какое же беспросветно жалкое зрелище. Драконов стоило от его микрорайона отвадить, пока те совсем не обнаглели. Он вальяжно достал из кармана брелок, выставив прямо перед чужим носом. Эмблема Фут была обязательным элементом одежды любого ниндзя клана. Не важно, где и в каком виде она должна была находиться: в виде нашивки или рисунка, брелка или подвески на цепочку — главное, чтобы она всегда имелась у ниндзя «под рукой» как, во-первых, доказательство своей верности, а во-вторых, показатель принадлежности клану. И эмблема Фут была известна даже таким идиотам. — Это видишь? — спокойно спросил он. Дракон осторожно отпустил его. — Вижу, — робко ответил тот. Остальные с молчаливым напряжением наблюдали за тем, что произойдет дальше. — Тогда какого чёрта ты всё ещё здесь? — Драконы собрались в аккуратную кучку и медленно пошли к выходу из переулку. Рорт раздражённо цыкнул. — Чего плетётесь? Быстрее, вы мне весь сон испортили. Драконы испарились почти мгновенно — Рорт убрал брелок и развернулся. — А-эм… спасибо, — донеслось из-за спины. Рорт остановился. Ах да, ребёнок. — Домой иди, дурак, нечего тут беспризорничать, — он терпеть не мог детей, если честно. Хорошо, что сын уже был более-менее взрослый, с ним хотя бы сюсюкаться не надо было. — Я не дурак! — обиделся пацан. — Мама просто забыла, что я ушёл гулять и закрыла дверь, а звонок не работает… — попытался оправдаться он, но довольно быстро затих, столкнувшись со взрослым человеком взглядом. — Хреновая у тебя мать, — апатично выдал он. Появилось стойкое желание закурить. Пацан аж покраснел: — Она самая лучшая! — вспылил он. — И вообще, ты кто такой?! Я и без тебя бы справился! — Отличная заявка на победу, — Рорт не смог сдержать язвительной ухмылки. — Малолетка против шайки глупцов. В целом, у тебя были все шансы. — Я не «малолетка», — бесился ребёнок и вдруг замолк, осторожно взглянув на Рорта. — А шансы правда были? — с надеждой спросил он. — Только если сдохнуть, — без единого грамма сочувствия ответил он. Пацан надулся. — У двери посижу, — пробурчал он и громко потопал к дому, где жил Рорт. — До свидания. Ясно. Соседи, значит. Рорт вновь зевнул — что там Шреддер говорил про вербовку людей? Кажется, Рорт уже умудрился найти им бойца на будущее — за пушечное мясо всё сойдёт. Рорт это по опыту знает. ___ Кейси продолжал свой скомканный рассказ, больше похожий на тезисный пересказ чьей-то недолгой жизни: — А потом он пропал. Ты даже себе представить не можешь, как сильно я расстроился, когда, в очередной раз выйдя ночью на площадку, не нашёл его там. Даже окурка от сигареты не осталось — он просто взял и ушёл. Переехал куда-то, оставив квартиру пустовать. А потом я вырос, пару раз повстречал на улицах шайку Пурпурных Драконов, увидел их «делишки» — я испытал к ним такую ненависть, мне так хотелось их всех остановить, сделать хоть что-нибудь. Я, наверное, в тот момент даже частично понял этого человека — вот только я ненавидел за дело и только конкретных людей; а он ненавидел всех. Просто всех. Я поначалу этого не понял, я был уверен, что мы с ним действительно похожи. Даже не помню, как мы снова начали общаться: мы как-то случайно пересеклись на улице, я его узнал, ведь он даже постареть сильно к тому времени не успел — он явно не горел желанием разговаривать, но я был настолько доставуч (мне было двенадцать, что уж тут поделаешь), что он сдался и всё же разговорился. Мы тогда были на заброшенном сахарном заводе, который на Ист-Ривере, знаешь его, наверное. С ним в тот день был ещё молодой парень, как я потом узнал — его сын. А ещё позже я узнал, что он был ниндзя — работал на клан Фут. Сын тоже был членом клана, вступив в его ряды по настоянию отца. Людей Рорт всё ещё терпеть не мог — наверное, поэтому он так и не пошёл работать туда, что люди называют «нормальной» работой: не помню, какую должность он занимал в клане, но друзей у него там уж точно не было; да и его мало что, кроме дел клана, интересовало. Не скажу, что он был прям футовцам предан — я вообще не пойму, какого черта он в этом клане оставался так долго. Мы с ним начали более-менее хорошо общаться. Тогда мне захотелось стать ниндзя — ну, знаешь, такое чисто подростковое желание. Умение орудовать катаной помогло бы мне на улице, не так ли? Тем более, мне хотелось быть на него похожим. Я серьёзно — я был абсолютно уверен, что мы с ним похожи. Я, наверное, в каком-то смысле начал воспринимать его как отца — знаешь, когда вообще никого рядом нет и такой человек сойдёт. Но он отказался тренировать меня в боевых искусствах, его сын так вообще старался прекратить со мной общение — мелкий я ему явно не нравился. Но я не выбросил эту мысль из головы: я хотел быть с ними, хотел уговорить их принять меня в клан Фут, но он всё отказывался; говорил, что это слишком опасно, что мне это не нужно, что это работа не для меня, что меня там первым убьют, что я там просто мясом буду и вообще я не умею ни приказы слушать, ни головой думать. Он словно тянул момент. Тянул, тянул. А потом он ушёл со своего поста, лишь изредка наведываясь в родной клан. А потом я встретил вас.

***

      В самом начале Раф честно не знал, что Роквелл задумал: тот вышел, оставив Рафа в пустом кабинете, и настоятельно попросил дождаться его возвращения. А вернулся он вообще не скоро: прошло более получаса с его ухода — солнце за окном уже всходило — и Раф начинал заметно нервничать, то и дело поглядывая на часы и из последних сил сдерживая желание встать и отправиться на его поиски. — Прошу прощения за задержку, — Роквелл вошёл неожиданно, словно всё это время просто стоял за дверью, — я отнюдь не ожидал, что всё так затянется. Следуй за мной, — Раф моментально поднялся с места, поспешив за доком. Они спустились в напоминающее подвал помещение. Стоило только двери распахнуться, как глаза Рафа ошеломлённо распахнулись от представшего перед ним зрелища. Ему, наверное, первым делом стоило бы спросить, откуда у Роквелла имеется цельная свинная туша, где он подобрал под неё холодильник такого же размера и зачем она ему вообще понадобилась, ведь Раф очень сомневался, что док «приобрёл» её только ради этого дела. Но даже если бы он задал все эти вопросы, Роквелл, по обыкновению, отвечать бы не стал: лишь загадочно пожал плечами, давая понять, что какие-либо ответы он, в целом, давать не намерен. Раф подошёл к туше, подвешенной к потолку за здоровенную толстую цепь с крюком. От неё изрядно несло: в запахе чувствовалась тяжесть ещё не до конца расстаявшего льда с примесью запустившегося вновь разложения. Изначально туша была явно заморожена и, возможно, таковой и должна была оставаться, но в помещение было настолько жарко, что свинья быстро оттаяла. Раф не без брезгливости в движениях потрогал свинную тушу — она разморозилась до того сильно, что была уже мягкая. — И… откуда у Вас это? — он, осторожно отходя от мёртвого животного, указал на цепь, к которой свинья была подвешена. — Тут жил мясник, — коротко и ясно. Как жаль, что эту историю нельзя проверить. Хотя какая разница? Раф промычал что-то нечленораздельное, но ни спорить, ни расспрашивать дальше не стал — он в целом старался не открывать рот лишний раз: не очень-то хотелось ненароком сблевать от вида мёртвой разлагающейся туши. Да и запах ситуацию лишь ухудшал — вонь стояла такая, что даже привыкший к различному смраду нюх смог её почувствовать. — Позволь прояснить один момент, — Раф обернулся к заговорившему Роквеллу. И как его не тошнило? — Если я правильно помню, то всё, что ниже лодыжки, нашему предполагаемому мертвецу отрезали, — док указал на нунчаки в его руке, — а не отбили, ударяя в одно и то же место до тех пор, пока кровь не перестанет нормально поступать и конечность не отсохнет, — он сделал небольшую паузу. — Если честно, я даже не уверен, возможно ли это. А если и возможно, то перепутать эти два варианта — «отрезать» и «отбить» — было бы довольно сложно. Раф посмотрел на нунчаки в своей руке, после чего каким-то витиеватым способом перекрутил их — и из нунчак показались чуть изогнутые лезвия. — В них встроены лезвия от камы, — у Тайлера на лбу образовалась лёгкая складка. — Уж не знаю, пользовался ли этим Майки, но возможность что-либо отрезать у него уж точно была. Раф перехватил нунчаки таким образом, чтобы лезвие смотрело в сторону от него, и сделал парочку взмахов — те плавно перешли в атакующие выпады, скорость движений в которых постепенно увеличивалась: Майки пускай и был в бою всегда как-то рассеян и несерьёзен, бил быстро, ощутимо, а частенько и сильно, несмотря на то, что вёл себя порою как убеждённый пацифист. Док наблюдал за этим издалека, с внимательностью учёного изучая движения Рафаэля: было заметно, что подобная техника боя оказалась ему непривычна и чужда — в большинстве своём он привык полагаться на силу удара, а не на его скорость. Но док не мог не отметить, что получалось у него, несмотря на отсутствие привычки, довольно неплохо — желания и неясные мотивации были поразительным стимулом к действию и для людей, и для мутантов. — Я вижу уверенность в твоих глазах, — неожиданно начал Роквелл, из-за чего Раф остановился, уставившись на него, — ты думаешь, что те ноги в чёрном пакете как-то связаны с твоим погибшим братом. Точнее, ты в этом уверен, — он прищурился. — Тогда зачем тебе понадобился я? Раф перевёл взгляд на тушу и, ничего не ответив, медленно подошёл к ней. Ни единый мускул не трогнул на лице Роквелла, когда нога свиньи, глухо стукнувшись копытом, упала на пол — под ней начала образовываться маленькая лужица оставшейся в ней крови вместе с примесью чего-то бледно-жёлтого. Тошнотворный запах мертвечины усилился. — Мне нужны доказательства того, что я прав: если техника ударов совпадёт, этого уже будет достаточно, — наконец ответил Раф, отворачиваясь от туши. — Да, это, — он указал куда-то в сторону свинной ноги, — нельзя считать реальным доказательством для других, но мне и этого хватит. Док телекинезом поднял ногу с пола и, ничего не ответив, вышел из помещения. Раф задержался — он бесцельно смотрел на тушу, шатающуюся после удара из стороны в сторону и словно гипнотизирующую его своим огромным телом. Раф нашёл в себе силы уйти лишь тогда, когда туша перестала качаться и замерла, как и прежде. Док наверняка уже ждал его — и Рафу искренне хотелось верить, что он ошибся: и глаза, и мозг его ошиблись; что тот мутант в порту был и не черепахой вовсе, что, может, там вообще никого, кроме Рафа, в тот день не было. Он зашёл в кабинет в тот момент, когда Тайлер одной рукой снимал с себя очки, а второй тянулся к выключателю огромной и очень яркой настольной лампы. Роквелл поднял на вошедшего взгляд — и как бы ни был Рафаэль уверен в своей правоте, какой бы стойкой ни казалась его поза, в его глазах без какого-либо труда можно было прочесть так и оставшиеся несказанными слова: «Скажи, что я не прав». … («Правило первое: не говорить людям ложь, даже если они желают её услышать», — ведь так, Тайлер Роквелл?) А Тайлер Роквелл всё-таки умоет руки. — Я не могу определить какие-либо сходства: плоть слишком разная, да и сила ударов всё же различается. Увы, тут я бессилен, — пожал плечами док. Мёртвые из могил не восстают, Рафаэлю стоит думать немного в другом направлении. — Тебе придётся искать другие методы решения своего внутреннего спора.

***

      Вся эта летняя ночь сквозила необычной прохладой, пробирающейся под кожу мелкими прозрачными каплями. Лес стоял абсолютно безветренный — поэтому запах крови, в которой, вместо росы, купалась трава, резко и ярко разбавлял воздух. Благодаря маскам их глаз не было видно. Но есть ли от этого толк, когда даже в необъятной темноте беззвёздной ночи ты видишь их слёзы? Если они умоляют тебя, полагаясь на твоё прощение и благосклонность. Если они думают, что ты — их семья. Есть ли смысл в масках, если они не выполняют своих функций? Нет. Есть ли смысл в людях, не выполняющих своих функций? Нет. Лезвие кусаригамы одним быстрым ударом прошлось точно по глотке. Противное, внушающее страх всему живому предсмертное бульканье раздалось у красивых крон — ниндзя упал на траву и, корчась в конвульсиях, зажимая горло ладонью, словно душа себя, попытался отползти в сторону. Второй удар пришёлся прямо в сердце и раскинулся длинными брызгами крови — те, остывая в полёте, долетели до очереди ждущих своей участи. Они были в ужасе — и вместе с тем смиренно ждали своего часа. Есть ли смысл в жалости, если ты — не их семья? Нет. Пока фут-боты оттаскивали мокрое и грязное тело, Майкл огляделся: Бакстер Стокман — издавая противное высокое жужжание, надоедливым гулом звенящее в ушах — резво, торопливо и как-то нервно осматривал приносившие ему трупы, из которых, от не очень деликатного обращения, уже вываливались внутренности. Кто-то, по всей видимости, даже умудрялся оставаться в живых — это можно было понять по довольно осмысленному дёрганью конечностями и хрипящим, скрипящим звукам, доносившимся откуда-то из мёртво-живой массы тел. Стокман пялился на них своими огромными мерзкими фасеточными глазами, в которых отражались чужие страдания и боль, и записывал все свои наблюдения в огромную толстую тетрадь, уже наполовину исписанную дрожащим, истеричным почерком, понятным только ему. Не ясно, почему Стокман так писал: то ли из-за своего неуравновешенного характера больного на голову человека, то ли из-за того, что превратился в огромную муху-мутанта. «А нужно было в слизня», — зло подумал Майкл, которого откровенно коробил и звук чужих крыльев, и эти дёрганные, психованные движения. Некоторые трупы так и продолжали лежать далеко вне основной кучи: особо фанатичные и преданные клану люди покончили с собой самостоятельно, сочтя это за честь. Подул ветерок, и Майкл, слегка задрожав, попытался закутаться в плащ посильнее, но сразу же отбросил эту затею: от этого становилось лишь холоднее — весь пропитанный кровью, плащ неприятно лип к телу и лишь сильнее холодил её, не давая согреться. Неподалёку стоял Саблезуб. По его размеренным, но абсолютно беспощадным действиям было понятно: он занимается подобной работой далеко не в первый раз. Ниндзя перед ним, дрожа как осиновый лист, подошёл и распластался на животе — тяжело было сказать, насколько он жаждал или, напротив, противился своей смерти. В любом случае, последняя уже ждала его — Ксевер, недолго думая, размозжил ему голову, наступив на неё своей огромной роботизированной ногой. Майклу на мгновенье почудилось, что капли крови долетели даже до него, стоящего почти на другом конце площадки. Это была настоящая зачистка «непригодных»: с недавних пор под этот термин попали все ниндзя, не являющиеся роботами, то есть — все люди. Не было понятно, с чего вдруг у Шреддера зародилась эта потрясающая идея «Х», заключающаяся в том, что всех живых существ в клане, не считая мутантов, заменяли роботами — но факт остаётся фактом: идея появилась, приказ был отдан, работа должна быть выполнена. И какого чёрта Такеши не удосужился предупредить их о готовящейся резне заранее? Майкл выбрал бы другой плащ — тот, что запачкать не жалко. Встряхнувшись, Майкл повернулся к своей последней на сегодня цели. Перед ним стоял молодой парень, который, глядя на окрашенный кровью силуэт черепахи, не дрожал и не плакал. Он стоял, смотря на него в упор, и в момент, когда Майкл поудобнее перехватил оружие, чтобы наконец нанести удар, тихо, почти шёпотом произнёс: — Вы же не будете трогать бывших членов клана Фут? В этом вопросе не было мольбы или отчаяния, в нём не было страха или надежды. В нём не было ничего из того, что обычно вкладывали в него любящие люди. Чистый интерес. Удар пришёлся такой силы, что голова под неестественным углом легла на правое плечо. Лицо медленно исказилось гримасой — и парень рухнул на холодную землю, забрызгав кровью притоптанную траву под ногами своего убийцу. Майкл брезгливо поморщился. Жестом остановив фут-ботов, он присел, наклонясь к поблёскивающим смертью глазам мертвеца, и сказал шёпотом, чтобы никто, кроме уходящего, его не услышал: — Думаю, это уже его проблемы, если его убьют — не твои, — он выпрямился и демонстративно скомандовал. — Уносите его. Фут-боты схватили юношу — от столь резкого движения с его пояса выпали шобо — и понесли к горе трупов, над которой, всё так же странно дёргаясь, летал Стокман. — Эй, Бз-збукстор, — Майкл подошёл к нему, надеясь поскорее свалить с этой чёртовой поляны: он ужасно замёрз, чтобы оставаться здесь ещё более часа. — Я закончил. — Я Бз-збакстер! — в привычной истеричной манере взвизгнул тот, задёргавшись ещё сильнее после того, как не смог сказать «Бакстер» без бзыканья. Майкл закатил глаза: этот злобный «гений» был настолько туп, что каждый раз оказывался не в состоянии уловить явную насмешку в чужом голосе. — Ладно-ладно, — он примирительно поднял руки, краем глаза наблюдая за тем, как Ксевер раздавливал своей ногой очередного бывшего соклановца. Жуткое зрелище. — Так что дальше? — Бз-з-з, — в моменты долгого раздумья жужжание, исходящее от Стокмана, становилось только сильнее и назойливее, что вполне обоснованно выводило из себя весь клан Фут. — Помоги-ка Карай-сáме. Она что-то бз-долго. У нас сроки под-бз-жимают. Майкл, пожав плечами и быстро отыскав нужного человека глазами, без особо энтузиазма поплёлся к Карай. Она стояла. Замерев, как статуя, она смотрела на человека перед собой, что ревел у её ног и молил о пощаде. Есть ли смысл в масках, когда даже через кромешную тьму души ты видишь слёзы? Если люди умоляют тебя, полагаясь на твоё прощение и благосклонность. Если они видят в тебе божественный, справедливый идол. Если они думают, что ты — их семья. Есть ли смысл в масках, если они не выполняют своих функций? … (Нет) Есть ли смысл в людях, не выполняющих своих функций? … (Нет) Оружие угодило точно в голову, пробив височную часть черепа. Человек упал замертво, издав последний свой жалостливый всхлип, и замолчал, завершив наконец свои бессмысленные мольбы. Карай резко повернула голову — Майкл, потянув длинную цепь, притянул назад свою порядком окровавленную кусаригаму. Есть ли смысл в жалости, если ты — не их семья. Не их семья? — Вижу, у тебя возникли сложности, — произнёс он, с невозмутимым видом глядя ей в глаза, — поэтому решил чуточку помочь. — У меня нет никаких «сложностей», — прошипела Карай, обнажив на Майкла змеиные клыки. Тот отступил назад. — Как хочешь. Он фыркнул, развернулся и, указав фут-ботам на труп, удалился и дальше издеваться над Бакстером Стокманом.