Порноалфавит

Не то чтобы у Эммануэля какой-то пунктик на столы… но ему нравятся столы, ему нравится конкретно его стол. Как на нем сейчас раскиданы бумаги (конечно, самые важные он убрал, он же ответственный политик в конце-то концов), и он чувствует себя посреди хаоса. Маленький островок посреди моря серьезной бюрократии, на котором они двое. Эммануэль откидывается на стол, и он идеальной высоты, чтобы Джастину было удобно стоять на коленях, не напрягая ноги и спину, и сосать ему. Эммануэль лежит на локтях, потому что хочет смотреть, и закатные лучи солнца из большого окна в его кабинете, омывают все. Стекают рыжими волнами на стол, и бумаги, и на него, и на такое красивое лицо Джастина. Его темные ресницы, отбрасывающие тени-семерки на высокие скулы, впалые щеки, потому что он сосет на совесть, и узкие сладкие губы вокруг члена. Розовый, оранжевый, красный. И все так красиво смешивается на нем. Розовый, оранжевый, красный. И цвета путаются в голове Эммануэля, и он кладет ее на папку. Все эти места, отели, туалеты, так далеки, они в другом мире. Но сейчас Джастин с ним. Сейчас он часть него, а все остальное — за дверью, в которой он провернул большой золотистый ключ, за окнами в Елисейские сады, куда сейчас закрыт всем ход. Но если бы там кто-то был, кто-то, кто мог подсмотреть, он бы увидел, как президент республики лежит на столе, пока над его членом так старательно трудится премьер-министр Канады. Эта мысль сладко горячит кровь, и Эммануэль протягивает руку к густой шевелюре — с теневой стороны она кажется черной, а со светлой — рыжей от солнца, — и натягивает его рот на себя поглубже. Он чувствует горло, и губы, и язык Джастина, и они сжимаются, лижут, целуют, ласкают. И дыхание на облизанной коже вызывает мурашки.