Argumentum ad hominem

«Шмель» осторожно опустил «Турбину» на асфальт. Чудно всё-таки придумали! Тоже ему традиция - доставлять работников на Икар не самолётом, а на лебёдках, как заблудившегося грибника в тайге. Невыносимо захотелось брякнуть что-то веселое в слух, чтобы скрипучий голос едко продолжил шутку, доведя её до абсурда. Но ХРАЗа с ним больше нет. Перчатка на руке - просто перчатка, а ХРАЗ торчит где-то в высотке Сеченова под семью замками. Нечаев шумно выдохнул и со всей дури хлопнул дверью несчастной машины. – Здравствуйте, дорогой товарищ Нечаев, добро пожаловать в Челомей, – послышался за спиной голос подоспевшей Терешковой. На Терешковых Нечаев зла не держал: проникся робо-помощницами за время марш броска по предприятию 3826. Помимо ХРАЗа, только они могли поддержать беседу и посочувствовать, не пытаясь порубить на фарш. Хотя насчёт ХРАЗа он уже не уверен. – Ну привет, – сухо ответил Нечаев, оглядываясь вокруг. Сегодня набежали кучевые облака, которые сильный ветер периодически сгонял с солнца. Ласточки перекрикивали шум листвы, порхая в облаках. На улице ни души. – Хочу персонально заметить, дорогой товарищ майор, товарищ Сеченов очень рад вашему визиту, – радостно заявила Терешкова и взмахнула руками по широкой дуге, словно выступала на концерте в деревенском ДК. Ей бы ещё платочек в руки. Нечаев увернулся от её замаха. – Ну будет тебе, артистка, расскажи лучше, что у вас тут происходило. – Происходил настоящий кошмар, дорогой товарищ, я так расстроилась! – неуютно радостным тоном продолжала Терешкова, – Но моя программа не позволяет меня пугать посетителей подробностями. – Понял. Да собственно, Нечаев уже все видел сам. Винтовые лодки одиноко качались на волнах, на асфальте видны черные полосы – видно черный вовчик гнал перед собой толпу людей с помощью лазера. Где-то вдалеке простой лаборант оттирал от стены въевшуюся в кирпич темную кровь. Следуя за Терешковой, Нечаев прошел мимо лавочек. Помнится, он задержался у них, пытаясь рассмотреть деток в коляске, которых вывели на прогулку молодые мамочки. ХРАЗ буркнул ему тогда, мол некультурно так стоять над душой. Так-то оно так, просто они были такие... хорошенькие! Невинные. Живы ли они теперь? Они прошли мимо пустого лотка с мороженным, мимо телефонной будки – ответят ли ему из булочной теперь? – Мда, удручающая картина, – буркнул Нечаев, и вздрогнул, когда ответ послышался не привычно с лева, а по правую руку – от Терешковой. – И не говорите, товарищ майор! Я была бы так зла, если бы это было прописано в моей системе, но я могу только грустить. – А ты не знаешь, две Терешковы с ВДНХ живы-здоровы? Одна из них Клара, вроде бы. – Это философский вопрос, товарищ майор! – озадаченно, но всё так же восторженно ответила Терешкова. Нечаев хмыкнул: он мог представить, что ХРАЗ брякнул бы что-то в том же духе, – если же вы имеете в виду, не уничтожены ли их системы, то ответ отрицательный. Мои дорогие подруги, как вы заметили, живы-здоровы. – Славно, – кивнул головой Нечаев. Неужели он стал сентиментален к роботам? Остаток пути они прошли молча, и Терешкова оставила его у массивных дверей высотки Сеченова. Не задерживаясь на разглядывание великолепных мозаик сталинского ампира, Нечаев пересек зал, поморщившись, собрался с духом и осторожно ступил в лифт. Лифт звякнул, отсчитав этажи. Нечаев вылетел из кабины, словно его подгоняли демоны, и чуть не врезался в обманчивую мягкость весьма интересных форм. Он в несвойственной себе манере заробел, увидев перед собой близняшек. Задрал голову, пытаясь вглядеться в их безликие маски и найти там хоть толику узнавания. Ту же толику он искал и внутри себя. Нет ответа, тишина. Странно то как – это Катя, его жена, то ли исцелённая, то ли искалеченная. – Сынок, вот и ты, – радушно поприветствовал Сеченов, выступая из расступившихся балерин. Его руки легли на плечи, – Я рад, что ты передумал. Нечаев перевел взгляд с безликих балерин на руки у себя на плечах. Сеченов убрал их, понимая бессловесный сигнал. – Мы ещё поговорим об этом, обещаю. Просто не руби с плеча. Обживись немного, успокойся. Хорошо? Этот человек был ему как отец, а может таким и остался. Где-то в глубине души Нечаев все так же безусловно верил ему. Как может верить ребенок своему учителю. Взрослый же внутри него сторожился, опасаясь в очередной раз оказаться обманутым. Нечаев заставил себя расцепить кулаки, расслабить мышцы спины, готовые бросить его в драку, заставил разжать немного челюсть, и с хрипом выдавил из себя: – Ладно. – Хорошо, тогда пройдем. Правая, Левая, следовать. Близняшки синхронно повернулись и последовали за ними. Нечаев не мог не заметить грацию их плавных движений. Отвлекает, чтоб его. – Что, Дмитрий Сергеевич, не хотите оставаться со мной наедине? – Мрачно спросил он, отлепив взгляд от телохранительниц Сеченова. – Ты ранишь меня, Серёжа, – голос Дмитрия Сергеевича звучал устало и как-то даже уязвимо, – я просто подумал, что рядом с ними ты не будешь чувствовать себя... Так одиноко. – Вы знаете, Дмитрий Сергеевич, как-то даже наоборот. Сеченов кивнул ломаным движением, и хотел уже дать своим телохранительницам приказ оставить их, но Нечаев остановил его. – Пусть остаются. Им полезно. Может, вспомнят что-нибудь. Ну, или я... Технологический лифт, который вызвал им Сеченов в одном из коридоров высотки, вёз их слишком долго, как будто под зданием находился ещё один подземный научный комплекс. Нечаев, после определенного момента своей биографии лифты не возлюбил, а потому нервно теребил воротник, нагоняя воздуха под комбинезон. Кажется, заметив его дискомфорт, Сеченов мягко поинтересовался, стараясь отвлечь его. – Почему ты передумал, Серёжа? Нечаев перестал теребить рубашку и шумно вобрал воздуха в лёгкие. Если бы он знал сам ответ на этот вопрос... – В глаза ему хотел посмотреть. Или что там у полимера. Он меня хоть сможет увидеть? Сеченов нахмурился. – Вряд ли он может видеть что-то большее, чем тепловую энергию. Это сложная материя, во многих аспектах до сих пор неизученная. Но находясь в "ВОВ-А6", полимер подключен к мозговым сенсорам, а поэтому способен воспринимать некоторые из шести человеческих чувств. Однако, будучи подключенный к твоим мозговым центрам и при должной наладке, он мог бы чувствовать все шесть. Я предусмотрительно отключил ему нервную систему и рецепторы, чтобы это не мешало вашей миссии. – О как, – Нечаев так удивился, что даже позабыл, что зол и на своего наставника, и на ХРАЗа.  Откровение было интересным. Значит, ХРАЗ не мог чувствовать боль, вкус и прикосновения – это и понятно. Иначе бы эта язва вопила каждый раз, когда они неудачно падали. Но то, что ХРАЗ мог чувствовать это абстрактное «что-то», стало настоящим сюрпризом, – он мне не говорил. – Он много чего нам не говорил, к сожалению, Серёжа. – Погодите, Дмитрий Сергеевич, то есть, в теории я могу его набухать?.. Сеченов расплылся в смешке и открыл дверь в одну из лабораторий. Они остановились, не доходя нескольких метров до одной из камер для опытных образцов. – В теории – мог бы. Но опять же при полном подключении. – Блин, вот это упущение. И как мне теперь жить, зная, что я не бухал со своей полимерной боевой перчаткой? Сеченов стал откровенно смеяться, пряча улыбку за рукавами своей идеально выглаженной белой рубашки. – Не знаю, Серёж, может, ещё получится, если ты его вытащишь из ямы, в которую он себя закопал. Сеченов махнул рукой в сторону одной из камер – белых герметичных коробок три на три, из которых при желании не мог бы сбежать даже маленький полимерный слизняк. – Иди, я оставлю вас поговорить наедине. Со мной он, так или иначе, общаться не желает. Одна из близняшек протянула Нечаеву карточку доступа, с которой он отправился к камере. Прислонившись к белой стене в ней сидел одинокий вовчик с отрезанными, словно по маслу конечностями – работа балерин. Вовчик смотрел в фальш-окно, где брезжило голографическое изображение красот предприятия 3826. На секунду Нечаев опешил: а как ему теперь обращаться к ХРАЗу? Как привык или по имени отчеству? Того ведь даже Дмитрий Сергеевич уважает и выделяет из всех остальных учёных предприятия. Доктор медицинских наук, етить его в корень! А Нечаев к нему так грубо, да ещё и на «ты»… Отбросив сомнения в ящик "потом разобраться", Нечаев открыл ключом камеру и бросил первое, что кинуло ему в мозг разгоряченное сознание: – Ну здорово, хуепутало.  Вовчик, до этого выглядящий абсолютно дохлым, дёрнул механически головой и повернул её в сторону входа. – Как всегда деликатно, товарищ майор. Вряд ли я найду определение этого слова в словаре Ожегова. – А ты ещё поищи, – рыкнул Нечаев и в два шага пересёк комнату, оказавшись возле вовчика, – Там напротив него твоя фотография в рамочке и подпись: "Хуепутало всея СССР"! – Правда? Что ж, приятно знать. Даже имя товарища Королёва до последнего времени, как могли, скрывали из научных публикаций, а моё – так громко звучит в таком популярном издании! Да еще и с фотографией, – с плохо скрываемым отвращением к собеседнику прошипел динамик вовчика. – Звучит, да, – Нечаев ожидал, что разговор предстоит не из лёгких. Но не настолько, чтобы на его спине выступил холодный пот, а волосы на руках стали дыбом. Не ожидал он, что ХРАЗ без своей личины бездушного ИИ будет так... Напоминать Петрова! Интонацией, сквозящей сарказмом, отчаянием и одиночеством. А ещё, также, как и Петров, ХРАЗ тоже не затыкался, стоило дать ему повод. – Не ожидал, что увижу вас снова, Сергей Алексеевич. Не после того, как вы вырвали и растоптали мои нейросенсоры. Нечаев, отшатнулся, почувствовав укол укора острее, чем рассчитывал. А потом задумался над своим ощущением и... Вскинул брови, ощущая, что у него вот-вот глаза из орбит полезут. – Ты что, собака такая, обиделся на меня за то, что я тебя раскрыл, и ты не успел меня предать? – Де-факто, товарищ майор, вы меня предали раньше, чем я успел вас. А, следовательно, предатель тут вы. – А ты не прихуел ли часом?! Вовчик откинул голову к стене с лёгким туком. От ХРАЗа долго не было ответа, будто памяти Вовчика не хватало вовремя обрабатывать все бурлящую в полимере информацию. Наконец, он тихо согласился. – Ну, так-то да. Туше́. – ...Чего? – В Ожегове, посмотрите, - на удивление раздражённо и уязвленно бросил ХРАЗ, – раз умным больно стали! В словарях, кстати, не печатают фотографии! Нечаев было заметавшись по камере, как цирковой лев, резко сел на корточки у вовчика, глядя тому прямо в пустые фарфоровые глаза. – Ну и что бы ты, паскуда, сделал, не окажись я предателем, а? – А то вы не знаете, товарищ майор. Вам явно ведь передали протокол допросов, – голос, доносящийся из вовчика, звучал устало. – А я, сука, хочу из первых уст послушать, чтоб ты в глаза мне смотрел! – Что ж. Я бы добрался до Сеченова и, используя вас, убил его и захватил контроль над "коллективом 2.0". – А как же весь этот бред, что ты мне втирал, что "коллектив 2.0" сначала поработит всех людей в СССР, а затем директива "атомное сердце" захватит США? Из вовчика послышался смешок. – Бред? Мне кажется, вы сами видите, что все это в итоге очень скоро окажется правдой. – Да! Только, блядь, ты мне обещал, что мы это остановим, ХРАЗ. Вместе, сука, как команда. А по итогу это всё превратилось в драку дедов за пульт от телевизора? А пульт, как верная собачка, таскал туда-сюда я? – Более-менее. – Сука, – Нечаев вскочил и по широкой дуге врезал вовчику с ноги в торс. Робот рухнул головой в пол и попыток встать на обрубках конечностей не делал. Нечаев снова принялся бродить по камере широкими кругами, будто искал в пустых углах потерянное самообладание, да не находил. – А со мной бы что стало? Ты бы и меня убил? – Нет, товарищ майор, вы бы стали моей "балериной". Не буквально, конечно. Хотя… Животный ужас, отчаяние и всепоглощающее чувство одиночества вдруг придавили Нечаева, словно мокрое одеяло. Он почувствовал, как нерв в щеке дернулся, начиная тик. – Да как же ты мог... Я же верил тебе! Как другу верил! – Все дело в том, товарищ майор, что вы оцениваете мое поведение, как поведение человека, которому свойственно ненужное, тормозящее чувство эмпатии. Эволюционный атавизм, который вид homo выработал на ранних этапах своего существования, чтобы сбиваться в стаи и не вымереть. На данном этапе технологического прогресса он не имеет никакого смысла, и я отказался от него добровольно и довольно давно. – Именно поэтому ты Ларису убил? Нечаев ждал ответа, но поломанный Вовчик вдруг притих. Тишина висела довольно долго, её прерывал лишь шорох комбинезона и топот берцев Нечаева, все ещё бродящего по камере. После тяжёлой пыльной взвеси разрушенных катакомб, дышать было на удивление легко. От свободы, перемешанной с адреналином в крови, дух захватывало, а выдолбленный из единой скалы бюст Маяковского казался невероятно родным. Почувствовав на долю секунды, эмоциональный подъем, Нечаев перекинул ремень Калаша за плечо и поставил на мраморную лавочку ногу. "Вошла ты резкая, как "нате!", муча перчатки замш. Сказала: знаете, выхожу замуж. Что ж, выходите, ничего, покреплюсь" – проскандировал в каменное лицо поэта Нечаев, вместо приветствия. Со стороны левой руки послышался скрежет помех, будто кто-то старательно сдерживает смех. "Красиво, майор. Не грустите." – сказал ХРАЗ, и Нечаев в очередной раз подивился, как этот ИИ может выражать такой спектр эмоций – он же сейчас там сидит и хихикает внутри! "Представил, как сам я женюсь" – смущённо пояснил Нечаев и подтянул лямку Калаша. "А помните, вы говорили: Лариса, патроны, пушки, страсть.. а я одно видел..." – неожиданно продолжил стих ХРАЗ, и Нечаев покраснел, когда запоздало сообразил, что эта паскуда полимерная его откровенно стебёт. "ХРАЗ, иди нахер, я про врачиху ничего не говорил!" Из перчатки снова послышался характерный скрежет, и Нечаев, уже не зная, куда себя деть от жара в щеках, сплюнул в траву. "Усища поотрываю" – А я одно видел: Вы – Мадонна, которую надо украсть, – тихо  и безумно рассмеялся себе под нос ХРАЗ. Сердце Нечаева сжалось и пропустило удар. – Пиздёж. Все пиздёж. Ты мне ни разу слова правды не сказал! Даже сейчас. – Вы себя переоцениваете, товарищ майор, мне не обязательно было врать всё время, чтобы вас одурачить. Всего-то пару-тройку раз, – сказал ХРАЗ, снова имитируя голос бездушного ИИ. – Вот именно, сука. Сам же подтвердил! Когда-то за время пути ты мне не врал, а значит, я видел и тебя настоящего. – Я не... – Сделал бы из меня "балерину"? Как-то недальновидно для сверхчеловека держать подле себя солдата, который, если бы выбрался из лимбо, первым делом бы открутил тебе башку! – А что, по-вашему, я должен был сделать? Избавиться от такого смертоносного произведения искусства, как вы? Крайне расточительно. Я не выбрасываю вещи, которые могли бы принести мне практическую пользу. – Как Муся? И шкатулка? ХРАЗ замолчал. Но тишина была громкая, даже звенящая. Казалось, в этой тишине кто-то кричал. – Вы несёте бред, товарищ майор, – наконец прошипел ХРАЗ, угрожающе и уязвленно. Кажется, протоптался по больной мозоли Нечаев от души. – Бред или не бред, это мы ещё посмотрим. Нечаев снова остановился возле робота и усадил его обратно, прислонив к стене. – Зарплата от Дмитрия Сергеевича мне ещё капает, а со дня всесоюзной полимеризации делать мне больше нечего. Он похлопал вовчика по щеке и поднялся на ноги, направляясь к выходу. – Так что, готовься, Харитон. Будем из тебя обратно человека делать.