Argumentum ad hominem

Белый свет заливал глаза, а картинка все никак не хотела фокусироваться. Нечаев с кряхтением повернулся, и, чувствуя сопротивление в правой руке, нашёл змеящуюся трубку и выдернул. Зачем – сам до конца не осознал, просто так он ощущал больше контроля над собственным телом. – Сынок, стой, нет-нет-нет! – Послышался сбоку знакомый голос, а потом тяжкий вздох, – Ну вот. Минус катетер. – Дмитрий Сергеевич, – опознал голос Нечаев и медленно сел на койке, болезненно щуря глаза. На руке ощущались чужие прикосновения: кажется, Сеченов бинтовал ему локоть. – Крепко он тебя, да? – осторожно спросил Сеченов. А в голове Нечаева повисли вопросы: кто? Что он вообще тут делает? Воспоминания накрыли резко, как лавина. Вот он вышел из подсобки. Не сразу понял, почему ХРАЗа так странно трясет, а потом с ужасом осознал, что этот депрессивный подлец решил поджарить себя, устроив рандеву со щитком. Дальше – боль и белый свет, пищащий в ушах. – Пиздец. Он что, помер? – глухо спросил Нечаев. Мысль странно тянула и саднила в груди. В горле поселился комок. Пятно в форме Сеченова вздохнуло и откинулось на стуле, насколько Нечаев мог судить: зрение восстанавливалось очень неохотно. – К счастью для всех нас, его полимер очень плохо проводит электричество. Сеченов встал с места и стал бродить по комнате. – Конечно, такое воздействие его бы убило впоследствии, но тебя бы – гораздо раньше. Он пытался тебя таким образом убрать с дороги, чтобы сбежать? – Что? Нет! – Нечаев заморгал, – Я... Он, кажется, отпустил провода, как только я его схватил. Да и не мог он знать, что я, как идиот, полезу под электричество. О как. Нечаев сам от себя не ожидал, что скажет что-то такое. Мысль, что ХРАЗ, кажется, не захотел втягивать в свое самоубийство Нечаева – это то, над чем стоит тщательно подумать попозже и желательно в компании бутылки. – Мне кажется, он надеялся, что я буду безбожно долго тупить с реле, как во все те разы на миссии по поимке Петрова. Тогда бы он успел поджариться, как ебучий пирог, – Нечаев сглотнул. Ему не нравились ощущения, которые вызвала в нем вся эта ёбанная ситуация, – Я думал, он в порядке, и снова займётся чем-то полезным, но он меня снова обманул. Я вас подвёл. Сеченов вернулся и сел на край кровати, подбадривающе похлопал Нечаева по руке. – Ничего подобного, мальчик! Все же живы! – сказал шеф в своей самой трогательной манере. От такого обращения Нечаеву всегда становилось как-то спокойнее и теплее, – Он не говорил, почему он так твёрдо решил уйти? – Сказал, что чувствует себя полной дегродой по сравнению с остальным Советским Союзом и вами в частности. Из-за «Коллектива». Вы его туда не пустите, а последним тупым существом на планете ему оставаться не шибко-то хочется. Брови Сеченова поползли на лоб. – Он правда такое сказал? – Ну да... – Удивительно. В самые лучшие дни, ещё когда мы были лаборантами, я не мог из него лишнего слова о личном вытянуть. – Это из ХРАЗа-то? – была очередь Нечаева искренне удивляться, – Да он же пиздит, не переставая. Сил моих нет. Сеченов хохотнул, а Нечаев искренне не понял, что же такого весёлого в этом нашел его патрон. *** Впоследствии, Сеченов разрешил ему таки встать с кровати и даже пройтись в соседнюю операционную навестить виновника торжества. После инцидента ХРАЗа посадили в "колбу позора", заполненную полимером, где он просматривался неким желеобразным уплотнением посреди основного массива. Прям желток, бултыхающийся в разбитом яйце. – Пришлось посадить его туда на время для восстановления ячеистой структуры нейрополимера, – пояснил Сеченов. Нечаев глянул на приборы, и он довольно часто за последние два года делал плановые ЭКГ и энцефалограммы, чтобы понять, что примерно означают трепещущие скачки на графике после практически ровных волн. Испугался, падла? – Ага, значит, сначала полез в реле, а теперь в мою любимую колбу? Ну просто блядский набор для свидания! Что дальше: на фуникулёре покатаемся? – выкрикнул Нечаев, прижимаясь носом к стеклу, чтобы полимерная сопля лучше видела, как он на неё зол. Сеченов на это выразительно выгнул бровь, и щёки Нечаева обдало жаром, потому что босс не был посвящен в их с ХРАЗом юмористический междусобойчик, и теперь непонятно что про него подумает. ХРАЗ же ворчливо булькнул полимером, вполне вероятно матом, но приборы показали, что его пляшущая диаграмма немного успокоилась. Нечаев устало рухнул на один из стульев, не переставая сверлить глазами колбу, откуда из недр полимера на него совершенно точно пялилась чрезвычайно злобная сопля. Сеченов тем временем что-то быстро печатал на ЭВМ, изредка бросая взгляды на показатели датчиков, присоединенных к колбе, а то и просто на полимер. – Честно, не знаю, как быть, мальчик. Харитон в данный момент склонен к саморазрушению, и я не знаю, каким образом можно заставить его помочь мне. Наши ресурсы крайне ограничены, чтобы следить за ним 24 часа в сутки, – Сеченов ещё раз бегло глянул на Нечаева и полимер в колбе и отвёл взгляд. Плечи Нечаева напряглись: ему было куда спокойнее, когда шеф не волновался. Беспокойство шефа обычно для майора Нечаева означало приближение жары, – К сожалению, не вижу иного выхода, кроме эвтаназии с последующим погружением мёртвого полимера в накопитель. Таким образом, его знания и умения останутся в «коллективе», тогда как его злобные помыслы туда не проникнут. Так или иначе, смерть – это его желание. Полимер в колбе молчал, но диаграмма стала скакать, как кузнечик. Нечаев к датчикам подключен не был, но почувствовал, что что-то примерно такое же происходит и с ним. – Дмитрий Сергеевич!.. – Я понимаю, ты привязался к нему, Сережа, но... – Но он же не котёнок! Да даже с котятами так нельзя поступать! Он живой человек! – Разве?! – вспылил Сеченов, – а по-моему он всем своим существом пытается доказать нам обратное. А если что-то ведёт себя не по-человечески, поступает не по-человечески, то и по свойству транзитивности оно человеком не является! – Да, наверное, – Нечаев будто споткнулся о поток сознания Дмитрия Сергеевича, и продолжал уже не так уверенно, – Не знаю, чё такое транзитивность, если честно, но вы-то ещё человеком себя считаете? А значит по этому свойству вы – человек! А человеку свойственно сострадание. Колба булькнула полимером, отвлекая внимание двух людей на себя. – А ты – заткнись, – по привычке сказал Нечаев, чувствуя, что напуган также, как и ХРАЗ. Сеченов устало помассировал переносицу, что-то мучительно обдумывая. Нечаев ожидал его решения, слушая собственное сердце в ушах. – У тебя есть какие-то идеи, мальчик? – наконец-то сдался Сеченов, и Нечаев выдохнул. То, что он задумал, не понравилось бы всем троим, и Нечаев, наверное, был полным идиотом, да ещё и склонным к садомазохизму. – Что-то вроде того. Вы же можете перепрошить модуль "Восход" так, чтобы этот говнюк больше не смог мне кукуху саботировать?.. *** – Все ещё считаю, что это плохая идея, Серёжа, – устало заметил Сеченов, и снова зарылся внутрь перчатки Нечаева паяльником. Шел второй час ночи, и с момента инцидента ни Нечаев, ни Сеченов не отдыхали толком. Даже к еде не притронулись. – А я вообще в шоке! – поделился своим состоянием Нечаев, – Не очень-то мне хочется опять эту вредную ебучку таскать на руке. Ну что поделать. Зато контроль 24 часа в сутки! ХРАЗ ещё не был подключен к голосовому модулю, зато нервные импульсы подавал исправно. Рука Нечаева подпрыгнула, словно её со всей дури огрели учительской линейкой. – Ай! Дмитрий Сергеевич! – пожаловался Нечаев. – Так, вы оба, перестаньте баловаться! Как дети, ей богу, – он только чудом успел убрать паяльник, чтобы не наделать в Нечаеве лишних дырок. Передав руку вовчику-лаборанту, который продолжил паять платы, Сеченов откатился на кресле и снова стал что-то печатать на ЭВМ, одновременно читая показатели энцефалограммы. Электроды на голове подавали сигналы, из-за чего Нечаев чувствовал покалывание во всем теле. В который раз с момента установки ХРАЗа, к горлу подступила тошнота, а перед глазами начали мельтешить разноцветные огоньки. В этот раз хотя бы не отрубился – уже хорошо. Значит, процесс установки практически завершен. По крайней мере, усишки-манипуляторы уже не болтались дохлой лапшой, а вполне себе уворачивались от приборов вовчика. – Тоша, скажи что-нибудь, – скомандовал Дмитрий Сергеевич, не отрываясь от работы. – Шел бы ты далеко и надолго со своими экспериментами, Дима! – привычным слуху хрипловатым голосом отозвалась перчатка. – О, работает, – обрадовался Нечаев, и тут же снова получил "линейкой" по руке, но на сей раз зашипел уже не человек – динамик в перчатке странно закряхтел и тихо выругался. Отойдя от болючего шлепка, Нечаев мог своими глазами наблюдать, как расцветает на лице Дмитрия Сергеевича ехидная ухмылка. Тот, не отрываясь, смотрел в экран, как будто не имел к произошедшему никакого отношения. Нечаев, как всегда, ничего не понял – только моргнул растерянно. – Отключи, – угрожающе зашипел ХРАЗ. Проводки взвились коброй. – Прости, Тоша, но это часть твоей реабилитации. – Это экзекуция, моральная и физическая! Ты поступаешь как... Как фашист! – Простая предосторожность, чтобы в моего агента случайно не слевитировал кинжал. Иначе тебе будет больно, очень больно, Харитон. – Так, я не понял, – осадил двух ученых Нечаев, вскинув руки. Сеченов сделал что-то, что разозлило Харитона до чёртиков. Левая рука тихо вибрировала, подавая лёгкие разряды тока на кончики пальцев, от которых расходилось онемение. – Все очень просто, Сергей. Во время твоей последней миссии у Харитона был ограниченный доступ к твоим рецепторам. Он не чувствовал твою боль, не чувствовал твой голод. Мог только считать, в какой-то степени, эмоции и проанализировать химические реакции в твоей крови, чтобы в случае опасности направить твои действия, – Сеченов устало откинулся на стуле, перестав пытать клавиатуру ЭВМ. Он выглядел уставшим, но в большей степени довольным собой, – Теперь Харитон чувствует практически то же, что и ты, за исключением некоторых ограничений. Он не может читать твои мысли, и теперь ему полностью блокирован доступ в модуль «Восход». Пока ты был без сознания, я поменял ОС и перепрошил весь его код. Нечаев притих, переваривая информацию. Он согласился обратно носить с собой ХРАЗа, но то, что удумал Сеченов, в его планы не входило. Он ведь правильно всё понял – ХРАЗ теперь не просто голосовой помощник, а как... Как сиамский близнец? Сеченов же не унимался, он наклонился ниже, прямо к дрожащим проводкам в руке его агента, и продолжил тихо, обращаясь к своему старому коллеге. – Больше ты его не подавишь и сбежать не сможешь. Причинишь ему боль – почувствуешь ее сам сполна. Решишь убить – не сможешь выбраться из перчатки: я блокировал выход полимера. С тобой его и похороним. Будешь вечно сидеть в пустоте, пока не сойдешь с ума от ужаса и одиночества. Твой выбор, Тоша. Будешь сотрудничать? – Ты... Ты нелюдь! – ХРАЗ захлебывался помехами. – С волками жить – по-волчьи выть, – сухо ответил Сеченов и устало прикрыл глаза, – Тебе все понятно, Сергей? Это – твоя альтернатива. Мы пошли на риск, вернув Харитона тебе в руку, поэтому, сынок, не спускай с него глаз и постоянно держи в уме его истинную сущность. – Вас понял, Волшебник, – растерянно отсалютовал Нечаев, позабыв в который раз, что без фуражки. Осознание, что с его жизнью сотворили что-то страшное, мелькало на краю сознания, но оформиться пока не могло. Картина Репина "Приплыли", только вот куда приплыли, зачем, и чем это может в перспективе обернуться, Нечаев пока не мог сформулировать, – Это же... Это не на всю жизнь? – Пока на десять дней, дальше посмотрим, как вы справляетесь. Проведём некоторые психические тесты для Харитона и, – Дмитрий Сергеевич в который раз вздохнул, – для тебя. Сеченов хотел уже было встать, но полный ненависти голос из перчатки остановил его. – Ты прекрасно знаешь, что я тут не останусь! Я конструировал этот модуль! Я всегда был умнее тебя! Даже когда мы были простыми лаборантами, ты всегда просил меня помогать тебе с отчётами, и я... – По нейрохирургии и биологии, – Сеченов улыбнулся и взял левую руку агента в свои ладони. Нечаев почувствовал, что нарушает какую-то сугубо личную беседу своим присутствием, но куда ему было деваться? Сеченов говорил буквально с его рукой! – Будем честны, Тоша, в робототехнике и кибернетике ты гораздо, гораздо мне уступаешь. Сам же просил меня помочь с ПО для "искры" и "восхода". – Даже если так, я... Я найду способ сломать вам двоим жизнь! Я.. Я н-не потерплю такого отношения! Нечаев многое пережил с ХРАЗом, и тот даже в какой-то момент научился на него орать, игнорируя все нормы субординации. Но настолько взбешённым и сломанным он не видел его никогда. Его хриплый механический голос дрожал, то и дело прерываясь скрежетом резких помех. Проводки трепетали, а огоньки на них странно мигали. Нечаев только осознал это умом, а в следующий миг его сердце ухнуло в пропасть. Его окатило волной отчаяния, унижения, беспомощности и... Мучительного одиночества. Оно разлилось по телу, отгоняя кровь от конечностей и устремляя её к бешено стучащему сердцу. Это были не его эмоции. Это был ХРАЗ. Нечаев выдохнул шумно, и сжал комбинезон в том месте слева, где гулко стучало в груди. Сеченов моментально среагировал и взял его за плечи. – Что такое, сынок? Система несовершенна и работает и в обратную сторону. Но только на тридцать процентов. Я сделал всё возможное, чтобы тебя оградить. Это – тридцать процентов? Нечаев неверяще уставился на ХРАЗа. Как этот маленький пучок быстро завариваемой лапши может хранить в себе столько злобы и боли? – Ничего ты не можешь сделать, смирись, – глухо сказал Нечаев и щёлкнул нейросенсоры пальцами своей правой руки. Из перчатки разлился сумасшедший смех. У ХРАЗа истерика. У его спокойного, рассудительного и потешного ХРАЗа – истерика. И возможно ещё – паническая атака. Пиздец какой-то! Перчатка резко умолкла, усики забрались под звезду. Сеченов и Нечаев не успели даже переглянуться, как перчатка заговорила не своим голосом. На этот раз на две роли. Нечаев подскочил на койке, распознав в динамике свой. Точнее, запись. "ХРАЗ, а балерины в театре – это только балерины?" – Не смей, – угрожающе изрёк Нечаев и схватил свою левую руку за запястье. Будто хотел придушить перчатку – глупость-то какая. Запись продолжилась, но на сей раз гораздо более спокойным голосом ХРАЗа. "Тема робосексуалов сейчас на пике популярности у советской элиты. Робосексуальное лобби стало весьма могущественным, и, по всей видимости, в театре процветала торговля таким видом услуг. Так что нет. Балерины – это не просто балерины" Нечаев беспомощно перевел взгляд на белого, как мел, Сеченова. И он почувствовал стыд, что ХРАЗ так беспардонно выдал его бессовестный интерес перед отцовской фигурой. Тогда, в театре, Нечаев просто интересовался, но после всех событий диалог приобрёл неожиданный контекст. Нечаева, в который раз, как из ледяного ведра окатили. Он порывисто встал, не зная как остановить загнанное дыхание. Сука! Они ведь про его Катю тогда говорили! "Как думаешь, шеф об этом знал?" – безжалостно продолжалась запись. Наивный Серёга Нечаев из прошлого говорил тихо и с интересом. Спрашивал, блядь, у ХРАЗа о том, поёбывает ли его названный отец его жену! "А сами как считаете?" "Ну, учитывая, каких именно роботов он взял себе в ближайшую охрану, получается, он сам – робосек?" – П-3, сынок, я клянусь, я- Сеченов резко встал и попятился , опрокидывая стул, и упал бы, если бы его не подхватила одна из близняшек, которые до этого молча не отсвечивали у стеночки. Вторая вызывающе шагнула вперед, закрывая шефа, и показала длинные когти. Эта картина что-то сделала с Нечаевым, его сердце будто схватил чей-то кулак и сжал, выдавливая все соки. "Робосек - по Ожегову - смешливое определение человека, вступающего в интимную близость с механизмом, как правило, полирующего себе..." "Эээ, тихо-тихо-тихо! Ладно, пусть полирует себе там, чего хочет. Не моё это дело – думать, что у него там с этими андроидами. Хотя, выглядят они весьма горяченько..." Запись закончилась шорохом и писком, а также выдержкой, что она длилась 57 секунд. 57 секунд потребовалось ХРАЗу, чтобы сломать и Нечаева, и Сеченова. – Дмитрий Сергеевич, – послышался чей-то голос. Такой жалкий и надломленный, что Нечаев даже не узнал в нём свой. Он путался в ощущениях: гнев на Сеченова за то, что тот сотворил с Катей, перемежался с отчаянием из-за того, что этот единственный на всем белом свете близкий ему человек испуганно отпрянул от него, как от разъяренной дворовой собаки. А еще боль от того, что тот, ради которого Нечаев готов был умереть, вытер о его щенячью преданность ноги. Сеченов долго стоял в оцепенении, собирая по крупицам самообладание. Нечаев пытался дышать сквозь стиснутые до скрипа зубы. Его глаза щипало, и он бы соврал, если бы сказал что знает, что с ним творится. – Катя, отставить, – быстро сказал Дмитрий Сергеевич и, не дожидаясь реакции андроида, переступил стул, подходя к своему агенту. Его руки легли ему на лицо, такие холодные по сравнению с собственной кожей. Кадык странно дёрнулся от этого ощущения, и из горла послышался подавленный всхлип. – Сережа, сынок, я клянусь тебе, – сказал Дмитрий Сергеевич, глядя ему в глаза, – Я никогда бы не поступил с вами так. – Тогда почему... В балерину! – сдавленно проговорил сквозь стиснутые зубы Нечаев. Все мышцы его тела были напряжены, такое давление не давало ему нормально заглотнуть воздух, и он хватал его рвано и со страхом, что его не хватит, и он задохнётся. – Потому что наша Катенька занималась балетом, – проговорил Сеченов, его глаза блестели, – Она им жила. Я думал, что если буду видеть её такой каждый день, я не забуду, кем она была, и я никогда не перестану пытаться вернуть её тебе. Это правда, Серёжа. Потихоньку паника отпускала Нечаева. Мышцы расслабились, и он стал ведомым, как тряпичная кукла. Сеченову было очень легко в таком состоянии его обнять и спрятать в своем плече. – Я клянусь, тебе, мой мальчик. Нечаев прерывисто вздохнул и закрыл глаза, чувствуя на своих лопатках руки Дмитрия Сергеевича. Прежде чем его сердце выровняло свой бег, Нечаев ощутил мимолётную тень чужой эмоции – жгучей вины.