Argumentum ad hominem

Комнату заливал солнечный свет. Перины пышные, подушки уложены уголком и покрыты узорчатой салфеткой, словно невесты на выданье. На стене ковёр вместо диафильмов: тут вот клякса на Бабу Ягу похожа, а эти листики – на бороду Бармалея. В свете дня совсем не страшные, а ночью можно было спрятаться под одеяло. По пути на кухню задержался – настроил по радио "Утреннюю Зорьку". На кухне пахло пирогами. На кухне никого больше не было. На улице дышится легче. Небо в пол мира, трава по грудь! Всё такое огромное, а он – такой маленький и незначительный. Как будто на ладошке у этого тёплого поля. Дальше больше: яблони. Противную, кислую антоновку пусть свиньям оставят. Красные наливные – только руку протяни. Он потянулся, ойкнул звонко. Яблоко оторвалось и стукнуло по голове. Больно. А ещё обидно. Он сел под дерево и горько заплакал. На белых пушистых лапах осталась алая свежая кровь. ...Враг. Раскроенный череп раскрылся цветком. Зря. Поймал шею одной рукой, а жирный побег другой. Тварь хрипела и металась, пока один за одним с неё не слетели все лепестки. "Лети-лети, лепесток, через запад на восток" Ещё дрожала – познакомилась с бетонной стеной. Еще, ещё и ещё, пока на месте шеи не осталось чёрное месиво. Из коридора спешил ещё один. Надо было торопиться. Оглянулся на секунду назад, где в жёлтом проёме лифта растекались ошмётки красного полимера. Безразлично наклонил голову на бок. "Спи" – сказал голос. Ни скрипучий, ни хриплый, ни женский. Незнакомый. Глубокий, бархатный. Спина расслабилась. Мир так прост, если сузить его до белого шума в голове. Голос говорит, что делать, а он – исполняет приказ. Его воля – решить, как этот приказ исполнить. Хозяин снова назвал цель. Голова приблизившейся твари была играючи снесена звёздочкой. ...Самолёт был набит людьми. Интересными такими, с мушиными лицами и в красных тельняшках с крупными белыми пятнами. Не солдатики, а чайный сервиз. Они не шевелились, будто застыли во времени. В ушах гудел двигатель, несмотря на то, что самолёт висел в воздухе неподвижно. Напротив сидела девушка, и только она – живая. Респиратор в пол лица, черная форма. Из-под пилотки волосы смешно торчат. Медные, красивые. Глаза смешливые, медовые, очень тёплые; еле заметные ещё – девичьи – гусиные лапки собрались в уголках. Улыбается. Она кивнула ему, нарисовала пальцами в воздухе сердечко и встала. Открыла дверь и прыгнула в синюю мглу. Кровь застилала глаза, лилась, не останавливаясь. Не смертельно, но как же мешает. Ввалился в уборную, вцепился руками в блюдце умывальника. Увидел себя в зеркало – от крови чужой и своей чёрный, словно оживший кошмар. Вместо зрачков бельмо. Непрем кончился. Весь ушел на то, чтобы остановить кровь в разодранном плече и спасти мышцы, повреждённые электрическим током. К сожалению, на этом огребать он не закончил. Вот и последний удар пропустил. Он достал из магазина один патрон, разобрал и сыпанул пороха на точащую ранку. Нейросенсоры пустили заряд, и порошок задымился, запекая кровь. Протянет так ещё с десяток минут. "Потерпи, мальчик..." – Снова этот голос. Обволакивающий, дарящий спокойствие. Голос хозяина. …Стёр с глаз пелену, поменял магазин калаша и отправился дальше. Коридоры залиты светом. Каменная плитка на полу уложена квадратами. Он старается не наступать на стыки, будто, если наступит, сдетонирует растяжка. Шаг, ещё шаг. Нога опускается на что-то мягкое. Весь пол красный от маков. Они качают головами, словно в такт только им известной мелодии. Картина безмятежная, словно из самого доброго сна, словно из иллюстрации в детской книжке. "Спите. Спите-спите, медвежата. И ежата. И ежата, и ребята." Почему же тогда так жутко? До ползающих под кожей мурашек зловеще. "В самый, в самый тихий ранний час звон подков разбудит вас..." Он развернулся, почувствовав взгляд на своей спине. Стойка капельницы качнулась. Только сейчас он заметил трубку, ведущую к вене. "Только глянешь из окна –на дворе стоит весна." Почему-то она была последним гвоздем, забитым в крышку гроба самообладания. Паника погнала кровь к трепещущемуся сердцу, ладони вспотели. Дрожащей рукой он потянулся к катетеру, попытался сорвать… – Проклятье, я же просил держать его! – Мерзавец, он тебе этого никогда не простит! Что происходит? Зрение расплывалось серыми пятнами. Он попытался подняться, но что-то металлическое крепко обхватило плечи, напряглось, пригвоздило к горизонтальной поверхности. От каждой даже гипотетической попытки шевельнуться моментально дурнело. – Я всё ему расскажу, как только он очнётся! – продолжал женский голос. Знакомый. Обычно томный, а сейчас с капризными нотками прожжённой хабалки. – Вперёд и с песней! Избавишь меня от части забот, – Второй – тоже знакомый. До боли. Скрипучий, хриплый, мужской. Усталый донельзя, – Тц, зараза!.. Кхх… Не дотягиваюсь. Там в шкафу должны быть ампулы. Кеторолак. И шприцы... Подай. – Я ремшкаф, а не медсестра! – Живее! – второй голос рычал и шипел, словно говорил сквозь нестерпимую боль! – Ты хочешь, чтобы я его вылечил, или нет?! И эта нестерпимая боль теперь отозвалась и в собственном теле. Плывущий в серой дымке мир вокруг обрёл четкость. Сверху летала какая-то механическая ебанина, похожая на строительный кран. Держала в металлических пальцах острую иглу и тёрлась у его левого плеча, словно голодный стервятник. Кусала, щипала, мучила. От боли хотелось орать. Но он не мог выдать ни слова, не мог пошевелить ни единым мускулом. Тем временем, те жили своей жизнью. Правая рука держала в руках щипцы. Твёрдо, знающе вытаскивала из его живота металлический осколок с остатками красной краски. – Белая пачка с надписью "кеторолак"! – взвыл обладатель мужского голоса – взвыть бы с ним хором, если бы мог! Осколок отделился от кожи с тихим чавкающим звуком. Из раны сразу хлынула кровь, но её тут же накрыл хлопковый тампон, – Господь милосердный, женщина, неужели так трудно! – На! Подавись, изувер! Металлический щуп подал в руки запечатанный шприц и коробочку лекарства. Подчиняясь чужой воле, руки сами освободили ампулу, сами откололи стеклянную головку. Собрали вещество и выгнали из шприца воздух тоже самостоятельно, а потом потянулись к зеленоватой вене на левой руке, обработанной спиртовым тампоном. И вот этого терпеть уже не было мочи. – Како... го… ху… – Прошелестели непослушные губы. Рука остановилась на мгновение, но затем решительно вогнала иголку в вену. Вещество за несколько секунд распространилось, и сознание повело. Боль ослабила свою хватку. Обезболивающее?.. – Проклятье… – прошелестел помехами голос, и руки снова стали порхать над животом. – Эй, перчатка! Он… – Знаю! Не мешай. «Дай мне закончить. Пожалуйста…» – всплыла в голове просьба, и сознание моментально подёрнулось черной дымкой. Он вздрогнул и открыл глаза. Животный, непонятно откуда взявшийся страх перехватывал горло. Не осознавая толком ни себя, ни своего места в этом пространстве, он огляделся, обернулся вокруг своей оси. Стойка с капельницей катилась следом, звенела, словно цепи Кентервильского Приведения. Пустой коридор с чередой окон, через которую солнце заливало светом стены. Бесконечная череда запертых палат. Он подходил к дверям, дёргал ручки. Каждая была с надписью, которую он не мог разобрать. И каждая – ехидно хранила свой подлый секрет, и никогда его не отдала бы. Он обернулся раз, обернулся два. Каждый раз стена в конце коридора подползала на одну палату, словно подкрадывалась. Ему захотелось убежать, но стоило подумать об этом, коридор развернулся на девяносто градусов, подкинул его, как конфетку, и проглотил. В чёрной пустоте чужого желудка было тепло... Сознание приходило не сразу. Сначала появился звук: опять пресловутые два голоса, тихо перешёптывающиеся друг с другом. Затем – чувствительность в конечностях. Подушечками пальцев он смог нащупать под собой хлопковую ткань простыни, а носом – краешек тяжелого одеяла. Все остальные чувства просыпались мучительно долго, поэтому какое-то время он провёл между состоянием сна и бодрствования, слушая беседу, но не воспринимая ни слова из неё. В какой-то момент диалог резко умолк: на краюшке восприятия мелькали не свои ощущения – тревоги и нервозности. Это было странно, ведь сам себя он ощущал абсолютно умиротворённым, опьянённым даже, но от навязчивых чужих чувств просто так отмахнуться не получалось. Они что-то будили. Какое-то потаённое воспоминание… – Очнулись? – Тоненькая ниточка чужих ощущений дёрнулась, напряглась. Голос. Голос из перчатки. ХРАЗ. Нечаев попытался сесть, и перчатка застрекотала быстро и тревожно. – Осторожнее, пожалуйста! Непрем позволил быстро остановить кровотечение и купировать критические повреждения, но вам всё равно понадобилась операция. Вот она эта ниточка – вела к чувствам нейрополимера, заточённого в левой руке. К Нечаеву неохотно и лениво стали возвращаться события последних дней. Точно. Дмитрий Сергеевич попросил присмотреть за засранцем. Он глянул на перчатку. Проводки замерли, будто готовые вот-вот спрятаться. Нечаев нахмурился, прищурился и огляделся. Палата серая и стерильная до тошноты, а единственное яркое пятно во всей этой серости может эту тошноту обеспечить – ремшкаф "Элеонора". Вокруг полно медицинского оборудования: аппараты УЗИ, кардиографы, хирургический манипулятор с робот-ассистированной системой даже – тот, что походил на кран. Рядом стол на колёсиках. На столе – рюкзак, куча окровавленных бинтов, чашка петри с осколками да блистер с антибиотиками, в котором не досчиталось пары таблеток. А ещё пустая банка тушёнки и наполовину приконченная бутылка спирта. – Потребовалось промыть ваши раны… – предугадал вопрос ХРАЗ. Раны. Пояс был плотно перетянут. Левая рука – тоже, прямо как по учебнику БЖД. От кисти до плеча ни единого участка кожи – всё в бинтах. На второй руке порезы и укусы аккуратно зашиты, обработаны и перевязаны. – Кто меня?.. – хрипло спросил Нечаев. На первый взгляд вокруг как-будто никого больше не было. Неужели откуда ни возьмись на их миссию забрела очередная приблудившаяся врачиха? – Я, – осторожно сказал ХРАЗ, проводки робко прижались к ладони, – На сколько был способен в такой ипостаси... Чей-то он? – Как вы себя чувствуете? Как-как? Как будто его собаки рвали. По нему не заметно что ли? Собаки… …Красная пасть, изрыгающая вонючую вязкую субстанцию, которая заливает глаза, забивается в рот. Горло зашлось едким захлёбывающимся кашлем. Он уже очень устал, а тварь играет с ним, как с мягкой игрушкой-медвежонком: рвёт, швыряет, пытается оторвать лапы. Пальцы держат её склизкую шею, скользят по стеблям, рвут упругие побеги, проваливаются вглубь переплетений. «Харитон Радеонович!!!» Пальцы… Смыкаются на нежной коже… Поднять, сжать покрепче, да переломить шею, как спичку, но женщина борется, барахтается. Из голубых глаз текут слезы. Ногти впились в кожу, царапают плоть. Ноги барабанят по стенке лифта, один каблучок упал на пол. «Харитон… Радеонович…Помогите…» – сдавлено хрипит она, и голос в голове умоляет закончить уже этот кошмар побыстрее, не мучить… Да. "Лисой" будет быстрее. – Товарищ майор? Нечаев резко согнулся в приступе тошноты. Ощущение застигло врасплох, и его затрясло. Голова затрещала. Звуки пробивались, как будто через плотную среду, двоились. Он попытался встать, но упал с кровати, запутался в капельнице, и, шатаясь, прохромал к стене. Опёрся. Мутило. Мир вокруг расползался и собирался в кучу снова и снова. Радужные всполохи кружили перед глазами бабочками. – Товарищ майор, вы пережили контузию. Кроме того, из-за обезболивающего могли развиться асептический менингит, галлюцинации и… Пожалуйста, лягте! Асептический менингит? Издевается?! О, Нечаев прекрасно знал, что с ним происходит. Переживал отходняк от Лимбо не первый раз. Его использовали. Ему опять забрались в голову. ХРАЗ обещал, проклятье, он же поклялся!.. – Вы... П-после контузии вы самопроизвольно попали в Лимбо! – сбивчиво шелестел помехами голос, – Пожалуйста, товарищ майор!.. Врёт. Снова врёт. Когда, когда он успел? Когда успел взломать модуль «Восход»? И… почему? Что он собирался сделать? Хотел убить Сеченова. Это же так очевидно... Зачем же тогда втирался в доверие, лез в душу! Нужно было ведь только подождать до того момента, как Нечаев встретится с шефом! Не играть с чувствами! – Т-товарищ майор, позвольте мне объясниться! Радужная вспышка захватила сознание, Нечаев замахал руками, будто хотел отогнать её. Вывалился в проём, пошатнулся, словно от качки на море, и плечом влетел в противоположную стену. В глазах потемнело от боли. Коридор был залит чёрной кровью, а вдаль вела дорожка из трупов. От запаха разложения в очередной раз согнуло пополам. Сеченов. Нужно было добраться до улья. Где же этот блядский улей? – Товарищ майор, это небезопасно! В комплексе еще полно противников! – умолял ХРАЗ. "Заткнись, заткнись, заткнись!" Этот голос. От него не спрятаться. Всегда с ним. Не убежать. Как скрыться от собственной руки?.. Нечаев рвано дёрнулся, поднялся, опираясь по стене, побрёл. Каждая мелкая и большая ложь звенела в голове, вибрировала. Собственный ужас резонировал с паникой предателя, нарастал, грозился лопнуть нарывом. Нечаев дышал рвано, воздуха не хватало. – Что вы ищите?.. Я могу помочь? Улей. Сипухи. Нужен улей. – Пожалуйста, не молчите! Коридор вывел в обширную неосвещённую залу. Нечаев вывалился в неё, оттолкнувшись от стены. Прошёл по инерции пару шагов и рухнул на четвереньки. Руку и пресс снова прошило болью. ХРАЗ зашипел помехами. Как только боль отпустила, Нечаев поднялся и огляделся. Ремонтный комплекс, который он искал, оказался в десятке шагов. Проблема была в том, что он понятия не имел, как заставить его работать, не вовлекая ХРАЗА. Поэтому, добравшись до него, он просто стал барабанить по металлической оболочке кулаком и ногой. Из улья один за другим стали выбираться дроны, которые застывали в воздухе и озадаченно мигали огоньками, явно не понимая, зачем странный человек их разбудил. – Где ты там, вылезай, – Просипел Нечаев. Вокруг разлетелось уже с десяток ПЧ-9 и пяток Ос. Они распределились по залу, стрекотали и переговаривались о чём-то своём. Огоньки мигали почти красиво, только Нечаеву было не до созерцания. Он поймал, наконец появившуюся сипуху за хвост, не позволив ей подняться высоко под потолок. Робот заворчал. – Оперуполномоченный по особо важным делам майор Нечаев. Удостоверение №003. Запрашиваю засекреченный канал связи. Код 561124. Мне нужно связаться с академиком Сеченовым. Живее! Сипуха повисла в воздухе возле лица, не собираясь больше улетать. Пошелестела и сказала напевным девичьим голосом: – Соединение установлено. Нечаев сглотнул. ХРАЗ молчал. – Сынок, слушаю, – донесся обеспокоенный голос Дмитрия Сергеевича из недр сипухи. Нечаев вцепился в её тельце, как будто хотел встряхнуть своего шефа за плечи. – Дмитрий Сергеевич! – задыхаясь от паники зачастил Нечаев. Он потряс дрон, и тот боязливо пикнул. Чтобы не сломать ненароком, убрал руки и забрался ими себе в волосы. Вырвать клок хотелось нестерпимо, – Он взломал его! Он взломал меня! Дмитрий Сергеевич, он… Отправил меня в Лимбо! Сипуха долго молчала. Нечаев не знал, куда себя деть. – Я знаю, мальчик, – сказал, наконец, шеф как-то отрешённо, – Он мне сообщил. Я рад, что ты очнулся. – Как это… Сообщил? – слабо отозвался Нечаев. Силы разом оставили его. Он сполз по корпусу Улья на пол. – Я вылетаю из Москвы сегодня же. Я отправил к тебе людей на помощь. Пожалуйста, запрись в безопасном месте и отдыхай. Я всё улажу, хорошо? Кажется, Дмитрий Сергеевич ждал стандартное «так точно», но язык просто примёрз к нёбу. – Сеанс связи окончен, – ласково мурлыкнула сипуха и поднялась вверх, занимая своё место под потолком с сестричками-пчёлами. Нечаев тупо смотрел на эти дрожащие в темноте огоньки. – Зачем? – Знал, как вы отреагируете, – мрачно отозвалась перчатка, – Подумал, что лучше Сеченову это узнать от меня. Всё ясно. Соломки подстелил. Повисла тишина. Дыхание Нечаева восстановилось. Паника как будто отступила. Её место заняла боль от предательства. Непонятные, перемешанные и противоречивые эмоции ХРАЗа, то и дело поднимающиеся из глубины, собраться с мыслями не помогали. Тишина длилась и длилась. Сидеть на полу было холодно, и рука снова разнылась, но Нечаев не пошевелился. Пребывал в ступоре, прямо как баражжирующие пчёлки над головой. – Ну скажите что-нибудь! – не выдержал ХРАЗ, – Я не знаю… Наорите! Нечаев молчал. – Вы… Вы потеряли контроль над ситуацией! – сбивчиво затрещала перчатка, – Я н-не мог смотреть на это… Вы чуть не спустили пилы!.. В замкнутом пространстве это самоубийство!.. Я хотел спасти вас! Нечаев обнял свои колени и спрятал голову. Как же он чертовски устал от лжи. – Я… Я признаюсь. Дима… Он – как всегда! Он был так доволен собой!.. Тем, что в очередной раз унизил меня. Как будто ему мало всего того, что он уже сделал!.. Я не мог смириться с тем, что он снова победил. Я взломал модуль «Восход» в первую же ночь… Это… Это же мое детище! Конечно же я оставил себе лазейки! Хотел встретить Диму и стереть эту его поганую ухмылку навсегда! А потом… – голос ХРАЗа дрожал, – Потом вы добровольно зашли в лифт, чтобы не делать мне больно… И вы смеялись со мной, а не надо мной… И я… Я решительно не понимаю, как мне жить теперь. Было бы проще если бы я просто умер. Нечаев закусил губу. Мышцы лица свело от напряжения. Сердце ухнуло вниз. Он ведь всё чувствовал. Чувствовал от полимерной перчатки столько тоски и привязанности, что хотелось разрыдаться вместо него. Но он не мог это принять. Больше не мог. Глаза были горячими и сухими, горло жёг комок. – У меня был выбор. Дать вас убить и освободиться. Здесь, в моей вотчине, я бы нашел способ! Или спасти вас, ценой вашего доверия, и умереть от вашей руки. Вы знаете, что я выбрал. – Мне нужна правда, ХРАЗ, – наконец-то ответил Нечаев. Он глянул на огоньки у себя на руке, и губы против воли задрожали, – Я так устал! – Хорошо, – рвано выдохнул ХРАЗ, и долго собирался с мыслями, – Я расскажу всё. Нечаев попытался отвлечься на «звёзды» над головой. Ему почти удалось, но следующая фраза ХРАЗа вырвала почву из под ног. – Ларису... Убил я. – Сволочь! – сквозь сжатые зубы процедил Нечаев. Он поймал дрожащей рукой проводки, которые и не думали спасаться. Он держал их натянутыми, чувствуя, как больно ХРАЗу. Один вдох и вырвет их! Расковыряет перчатку, найдет слизняка, раздавит и дело с концом. Больше никакой лжи, никакой опасности. Свобода. Он долго собирался с мыслями. Давай. Просто дёрни плечом! Второй раз должно было быть проще!.. Но не смог. Всхлипнул коротко, запрокинул голову и спрятал лицо в сгибе локтя. – За что?! Она шла с нами против Сеченова! – Я запаниковал. Она была очень умна, и…о Господи! – Запричитал нервно вдруг ХРАЗ и вспомнил бога, в которого не должен был верить коммунист, – Я был одержим идеей мести и захвата «Коллектива». А Лариса могла догадаться. Догадаться и предупредить Диму! И я подумал… – ХРАЗ прерывисто вдохнул и всхлипнул сдавленно , – Я хотел верить, что делаю это во благо эволюции. Какое-то помутнение. Искал оправдания! Она... Она так цеплялась за того взбалмошного мальчишку! Его смерть сломала её. Я уговаривал себя, что так будет лучше и для неё и для меня. Для всех. Примерял её потухший взгляд на тот, что видел в зеркале при жизни. Примерял её жизнь на свою, ведь мы были так похожи! Я… В перчатке что-то громко пикнуло и заскрежетало. Звук резанул по ушам. – Что же я натворил!.. – безутешно взвыл ХРАЗ. ХРАЗ прервался шорохом помех. Не отвечал очень долго. Неведомое доселе темное чувство безысходности нарастало, полнилось, как запущенный гнойник. Сердце... Хотелось вырвать его из груди голыми руками. Может эта боль была бы сопоставима. – Я хотел, чтобы это закончилось быстро. Отдал приказ, но вы… – Хватит. – Мне оставалось только смотреть… Столько крови… – в помешательстве причитал Захаров, будто оправдывался перед призраками своих жертв. – Хватит! – Нечаев просто хотел остановить всё это. Было слишком больно. – А после... Не мог вынести вида результата своей ошибки... Я попросил вас замести следы. – Перестань! Нарыв лопнул. Чувство вины и жажды раскаяния затопило их общее сознание. – Моя… Девочка… – всхлипнул ХРАЗ, – Я не хочу больше жить, майор. «Ах вот почему» – отрешённо подумал Нечаев. Видимо, с невозможностью достижения homo futurum последние поступки ХРАЗа были связаны мало. – Почему ты не рассказал мне? – вместо обнажения этого факта сказал Нечаев. Он и сам был на грани нервного срыва. – Потому что... Потому что я хотел притвориться, что этого не было. Я хотел бы, чтобы этого не было. Я почти убедил себя в этом. Нечаев молчал. Перчатка издавала скрежещущие потрескивания, а хотела выть. – А ещё потому что… Потому что вы бы отвернулись от меня, – в голосе слышалось отчаяние загнанного в угол, – И я бы потерял последнее, что мне было дорого в этой жизни. Приехали. А казалось, что хуже некуда. ХРАЗ щелкнул помехами и скрылся в звезде. Полимерные перчатки не плачут. Оперуполномоченные майоры КГБ тоже. Так и сидели. ХРАЗ тяжело переживал свое горе внутри себя, не имея даже нужных наборов органов, чтобы эти чувства выплеснуть. Нечаев... Тоже. Просто потому что он такой. Но он хотя бы мог достать сигарету и закурить. Дым тянулся к потолку, к холодным и безучастным «звёздам». Сидели долго. Нечаев курил одну за другой, апатично всякий раз отслеживая в темноте полёт тлеющего бычка, как мог бы следить в августе за метеоритным дождем. В какой-то момент дискомфорт все же напомнил о себе, и Нечаев собрался было подняться и забрать свой рюкзак из операционной, как вдруг из перчатки послышался тихий шелест. – Вы знаете… На мой век пришлись две мировые войны и революция, – отрешённо как-то сказал ХРАЗ, будто разговаривал не со своим носителем, а с неведомым третьим собеседником. – Ты не служил, – фыркнул Нечаев, чувствуя жгучее отвращение к штабной крысе. – В армии-то? Ваша правда. Мои восемнадцать пришлись на эпидемию сыпного тифа. Знаете, как болеют сыпным тифом, майор? Сначала начинается озноб, потом тело покрывается уродливыми пятнами. А потом лихорадит так, что забываешь собственное имя, зубы перетираешь в труху. Эта хворь унесла жизни всех, кого я любил. Я и сам заболел. Не отставал, от коллектива, так сказать. Но мне не повезло умереть. Я остался в этом сером мучительном миге, называемом жизнью, чтобы хоть на мгновение его продлить другим. Я стал врачом А может стоило сдаться?.. Может... Я должен был слиться с коллективом? Ведь знаете, с тех самых пор, мне стало, в сущности, всё равно... – Не стоило, – Нечаев пустил к потолку очередное облако дыма. Очень хотелось съязвить, проехаться по больному, но это было бы неправильно по отношению к погибшим. И к тому Захарову, который спасал, а не убивал, – И сейчас не стоит. – Откуда вам знать? Вы-то своей войны не помните. А я вот родился при царе, ходил в школу во время Первой Мировой, в институт поступил при становлении РСФСР, а вторую докторскую защитил в Великую Отечественную. Всю жизнь по минам да растяжкам. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Нечаев закатил глаза, почувствовав толику отвращения к этому нытью. Не после признания в убийстве Ларисы, ты, дерьма кусок! – Ты мне сейчас на жалость давишь или лекцию по истории хочешь прочесть? У Дмитрия Сергеевича тоже так. Вы с ним примерно одного возраста. И он не озлобился, в отличие от тебя. – Верно. Не озлобился, – хмыкнул тихо ХРАЗ, – Дима хороший человек. Это я не удался. ХРАЗ замолчал. Нечаев потушил сигарету о бетонный пол. Подумал немного и достал последнюю. Тёплый дым немного согревал. Зря он, наверное, так его оборвал. Вряд ли ещё предоставится шанс, когда Захаров добровольно выдаст хоть что-то о себе. – Тяжело было? В Первую Мировую? – остыв немного, Нечаев снова вернулся к оборванному разговору. Ну что поделать, если у них сегодня вечер откровений. Односторонний, правда, какой-то. Но ему, к сожалению, рассказывать было особо нечего. Сам-то он её не застал, родился уже при Советах. Да и амнезия... – В Первую Мировую не особо, – тихо начал вещать голос из перчатки, – Она была далеко. Отца, правда, почти не видел. Отец на вас похож был чем-то. Красавец, бравый авантюрист, преданный отчизне. Офицер. Только вы – красный, а он – белый, идейный империалист. Мать из обедневших дворян, кроткая, умная. Добрая очень. И у них – я. Слишком тихий и робкий ребенок. Нечаев промолчал, но как-то подобрался. Вот оно, кажется, и назрело – главное различие между Харитоном Радеоновичем и Дмитрием Сергеевичем. – В Гражданскую было хуже, – апатично как-то продолжал ХРАЗ, – Отец погиб, а мать, не смирившись, хотела бежать во Францию. Сначала обжиться там, а потом забрать меня к себе. Да поезд подорвали. Шкатулка – её. Родителей нет, а мне клеймо – ЧСИР. – Травили, – сухая констатация. – Травили, – тихий вздох. И не нужно было ничего объяснять. Все ясно и так: интернат, злые дети, побои, надменные воспитатели, которые разве что в лицо не плюют. Ни на что, кроме ненависти, ЧСИР – Член Семьи Изменника Родины – претендовать не мог. Обратная сторона начищенной до блеска медали Революции была невзрачна и темна. – С такой отповедью путь в институт и партию мне был закрыт. Но я все равно хотел учиться, и пошёл на подлог. Поменял документы, всего-то пару букв, и вот я стал Радеоновичем, вместо Родионовича, – Захаров позволил себе невесёлый хмык, – Звучит-то как гордо, по-советски, словно во славу подвига Пьера и Марии Кюри! Вот так я в первый раз и предал. Память собственного отца. А дальше… Бесконечная череда лжи. Как снежный ком. Нечаев в очередной раз затянулся, тлеющая бумага практически подползла к фильтру. – Дмитрий Сергеевич знал? – Да, – и почему-то Захарову признаться в этом было сложнее всего. Словно признаться в том, что на самом деле он никогда не был один в своей беде. – Мне жаль, – сказал Нечаев. Ему правда было искренне его жаль. Простил ли он ХРАЗа? Конечно нет. Такое не прощают. Но понять его стало проще. – Не надо, товарищ майор. Откуда вы знаете, может я опять наплёл в три короба?.. Патологический лжец. Нечаев затушил бычок и отщёлкнул в даль. Да уж. У этого чёрта полимерного надо ежесекундно счётчики сверять, чтоб не накручивал. Но почему-то Нечаев знал, что сейчас тот не соврал. Может быть потому что ХРАЗу вдруг стало легче? – Что теперь со мной будет? – Потухшим голосом спросила перчатка. – Не знаю. Как решит Дмитрий Сергеевич, – Нечаев правда не знал. ХРАЗ потенциально опасен для Сеченова, для "Коллектива" да и для всего мира тоже. – Вы... Меня ненавидите? – осторожно спросил ХРАЗ, словно ждал вердикта на эшафоте. Потребовалась пауза, чтобы всё взвесить. По правде говоря, Нечаев до сегодняшнего утра был уверен, что это ХРАЗ Ларису и вальнул. К чему теперь играть оскорблённую невинность? На войне и не такие вещи происходят. Он это, к сожалению, знал не понаслышке – Не больше, чем обычно. Ты с этим и сам отлично справляешься всю жизнь. Разве не так? ХРАЗ на это лишь вяло похрустел помехами, не открываясь. Правда всегда бьёт больно. – Ты мне лучше скажи, что сам решил. Будешь снова пытаться убить Сеченова? – Если я скажу «нет», вы мне всё равно не поверите, в силу природной и профессиональной мнительности и нашего прошлого взаимодействия. А если скажу «да», то это будет неправдой, а я больше не хочу вам врать. – Сука, я просил себе нормальную перчатку, а не Фиванского Сфинкса, – в сердцах выругался Нечаев и почувствовал, что ХРАЗ аж опешил, – Что? В книжке читал. Про Грецию. – Вы меня каждый день как-нибудь да удивляете. Намекаете, что вы – Эдип? – Чего? – не понял Нечаев. – Кхм. Ничего, продолжайте, пожалуйста, – сбивчиво пробормотал ХРАЗ. Нечаев откинулся назад и тукнулся затылком об улей. Не готовила его жизнь к таким разборам полётов. Как хорошо и просто всё было на обычных миссиях: выслушал приказ – выполнил приказ. Никакой самодеятельности и мыльной оперы. А тут что? Подрабатывает нянькой и психологом на пол ставки. – Насчет твоего вопроса. Про ненависть. Лимбо – это, конечно, не по понятиям было. – Я же говорю, я хотел... – попытался начать оправдываться ХРАЗ. – Да не перебивай ты. Я тебе что сказал два дня назад? – Напомните? – Что я из тебя снова человека сделаю, ХРАЗ. Так вот. Быть человеком – это не то, что ты там себе в груше насочинял. Про жрать, спать и трахаться. Это оно, конечно, прикольно, но чем тогда человек отличен от животного? – Так я и говорю: чтобы избавиться от этих пороков, нужно- – Та не шурши ты, дай договорить, – У Нечаева как будто бы правда начала побаливать голова от всех этих шорохов и треска. На его памяти он никогда так долго с ХРАЗом и не говорил. Ну, разве что про нейроконнекторы, – Быть человеком – это каждый день нести бремя выбора. А потом принимать ответственность за свои действия. Понимаешь? – Понимаю. Давайте разберём ваши аргументы? – в свойской манере оживился ХРАЗ. Он даже наконец-то выполз из звезды, почуяв вкус дебатов. Чуть более бодрый, но помятый после недавней стычки. Нечаев не смог терпеть это безобразие и забрался в нейросенсоры пальцами, причёсывая. – Не «давайте». Так вот. Этот бренный кусок мяса, который мы носим, конечно, доставляет проблем. Но смог бы ты понять боль, если бы сам её не чувствовал? А голод, холод? И смог бы сочувствовать другим, не понимая этого? Делить чью-то боль и радость? – Я говорил вам, что эмпатия, это… – Эволюционный атавизм, я помню, – вздохнул Нечаев, – Смог бы ты по настоящему оплакать Филатову, не окажись ты заперт со мной в одном куске мяса? Смог бы понять, что натворил? ХРАЗ притих. – Вот и подумай, куда тебя завели твои рассуждения? Ты не стал новой веткой развития человечества. Отсутствие ощущений сделало тебя обыкновенным психопатом. А это, дружок, деградация. – Это... Обидно, товарищ майор, – тихо отозвался голос из перчатки. – Зато бесплатно. – Уже бесплатно? А я думал сеанс вашего психоанализа стоил десять рублей... Нечаев цыкнул и скривил уголок губ в усмешке. Подловил, зараза. – Я понимаю, о чём вы говорите, и, в целом, согласен с вашей позицией. Но вы рассматриваете проблему с одного ракурса. Позволите мне пояснить? – Отклонено. Вечно вы учёные – на хую верчёные – о всякой поеботе думаете слишком много, а потом либо массовый геноцид, либо пандемия, либо ещё какая-то херня, - с расстановкой докладывал Нечаев, пока распрямлял черные проводки с дотошностью, с которой только мама-кошка облизывает котёнка, – Напридумывали себе там, блять, понимаешь, диалектику, герменевтику, экзистенциализм, хуё-мое... Нет бы с мужиками пиво попить. Так что привыкай, ХРАЗ. Теперь ты живёшь в очень однобокой солдафонской парадигме. Возражения? – Никак нет, – как-то пришибленно подтвердил ХРАЗ. Нечаеву думалось, что тот не отступился бы так просто. А значит сам этого хотел. Ведь впервые за их вынужденное объединение он ощущался по-настоящему счастливым. То-то же. Нечаев наконец-то встал с пола, размял шею и собрался вернуться в безопасное место. – Товарищ майор. Ну что ещё? Нечаев поднял левую руку перед собой. – Пожалуйста, простите меня. И спасибо. Как же с этими учёными сложно! Их чувства хрупки, как хрустальные вазы! – Да это, – Нечаев сквозь зубы с шипением запустил в лёгкие воздух, – Тебе спасибо. За то, что спас мою шкуру. Снова. – Нейрополимерные перчатки для того и созданы. – Нейрополимерные перчатки – не знаю, а человеческие напарники – точно. ХРАЗ закряхтел и сжался в комок. Нечаев потянулся к нему правой рукой сжав её в кулак. Проводки распутались, задумчиво качнулись, а потом собрались в некое подобие булавы и стукнулись о костяшки. Побратались, значит. Нечаев хмыкнул, и с мрачным удовлетворением решил добить напарника. Он сопоставил то, что видел в операционной с собственными ощущениями. – Ты меня что – накормил? – Конечно я вас накормил. Вы не завтракали, и вам нужны были силы! – Ну ты и бабулька, загнал меня в Лимбо, чтобы накормить? – Между прочим, там лук был... Я пошел ради вас на жертвы... – обиженно проворчал ХРАЗ, как будто бы ему была нанесена моральная травма. Нечаев выдохнул и пошел обратно к коридору, который раскинул в темный зал полоску жёлтого света. Остановился. Мышцы напряглись, на загривке волосы стали дыбом, словно у потревоженной собаки. – Товарищ майор, – шепнул ХРАЗ. – Слышу. Лифт. В другом конце залы щёлкали механизмы, отсчитывая этажи. Нечаев вернулся и подошёл ближе на десяток шагов. Так, ну это не култыши точно – им мозгов не хватит на кнопку нажать. Про плющей он не был так уверен. Да и в целом – лифт: по тенденции ничего хорошего ждать не приходилось. – Дима направил вам помощь, – напомнила тихо перчатка. Нечаев помнил. А ещё осознавал, что приедет отнюдь не буханка неотложки. Створки распахнулись, и из лифта посыпались люди. Черная амуниция, противогазы, которые делали солдат похожими на странных мухоподобных гуманоидов. Автоматы. Снаряжение совсем не звенело – профессионалы. Они распределились по залу, окружая. Дула были направлены на Нечаева. – Скройся, – шепнул он. ХРАЗ моментально спрятался. Последним из лифта вышел офицер. Нечаев понял это по кожаному плащу и командирской фуражке. Лицо тоже скрыто маской. Отряд "Аргентум". Прошлое, которое Нечаев не помнил. Он предусмотрительно поднял руки вверх, на сколько позволили перетянутые бинтами плечи. – Плутоний, – вместо приветствия сказал офицер. Нечаев нахмурился, голос был знакомым. Словно из сна. Офицер откинул полу плаща, вскинул пистолет, и Нечаев успел только выставить перед собой руки. Выстрела не было. Из предплечья торчали три дротика. Картина перед глазами стала плыть, и он упал на колени. – Кетамин, – успел подсказать ХРАЗ, а затем Нечаев понял, что тот отрубился. Мир кружился. Очень хотелось лечь, прямо здесь и уснуть, свернувшись калачиком. Мушиный офицер и один из его солдат подошли очень близко. Нечаев посмотрел на них снизу вверх, а потом его вырубил удар приклада.