Картавость это дико сексуально

Мне виделись летающие повсюду на маленьких ангельских крылышках шприцы и пробирки с кровью, и даже в отключке я понимал, что это нихера не нормально и не к добру. Но когда они все резко повернулись в мою сторону, воинственно вскидывая свои иголки и крышечки, страшно стало по-настоящему. Паника взвилась подобно молнии. Медицинская приблуда рванула в мою сторону и… — Не надо!.. — дернулся я, пытаясь убежать, но почему-то сел. И тут же зашипел, хватаясь за голову и нагибаясь с желанием как следует поблевать, пока в глазах снова потемнело. Буээ, как паршиво. Что произошло? Поначалу я не мог вспомнить. Все, что понимал, это яркий свет вокруг, от которого я и пытался спрятать чувствительные глаза. И ядреный запах лекарств. Особенно, нашатыря. — О, пришел в себя, Витя, он очнулся, студентик этот, — стрельнул в дезориентированный мозг женский голосок. Знакомый вроде. Но не могу понять, откуда. — Ну, слава Асклепию, — ответил ему мужской, также смутно где-то слышимый. — Эй, Первый, Первый, посмотри на меня, — кто-то осторожно взял меня за плечи. Чуть приоткрыв глаза, я подметил его длинные бледные пальцы. А потом осознал, как незнакомец тянет букву «р», произнося ее неправильно. И воспоминания нахлынули тут же. Громов, сдача крови, медбрат и… Проклятый, блять, сбежавший первее всех Громов. Убью гада. — Куда ты встаешь, Первый, лежать, — спокойно остановил мой яростный рывок Виктор одним движением, пихнув меня обратно на мягкую кушетку словно плюшевую игрушку, а не здорового амбала. Обидно. — Ты потерял сознание, когда резко встал, второго раза хочешь? Мы и так тебя еле перетащили, пожалей наши спины. Куда рванул? — Мстить хочу, — рассеянно отозвался я, чуть прикрывая глаза от света, но таращась в белый потолок, который немного кружился. Медбрат прыснул со смеха. — Сначала я тебя осмотрю, а потом делай, что хочешь, о, мстительный воин. Я так понимаю, что вы все компанией пришли денег подзаработать, а не благое дело обществу сделать, верно? Даже не отвечай, я и так знаю, что да, сейчас как раз середина между стипендией. Не вы первые и не вы последние. Негодники, донорство это серьезное дело, нельзя раскидываться здоровьем и кровью так просто, особенно, если их и так не особо много. Это он что, лекцию нравоучений мне читает? Я недовольно фыркнул и отвел взгляд от нависшего надо мной парня. Но того никак это не стесняло. Голубые глаза уставились на меня. — Слабость? — Ага. — Тошнит? — Уже нет. — Мушки есть в глазах? — Да. — А головокружение? — Да. — Свободен вечером в пятницу? — Да, — на автомате выпалил я и опомнился. — Стоп, что? — шокировано повернув взгляд обратно на медбрата аля полное охуевание, я тут же зажмурился от яркого света в лицо, выругавшись и в защитном жесте вскидывая ладонь. — Так, зрачки на свет реагируют прекрасно, ручки вскидываешь, материшься, — лучезарно улыбнулся Виктор, выключая ручку-фонарик и убирая ее в нагрудный карман халата. — Все в пределах нормы после обморока и потери крови, поздравляю, жить будешь. Держи шоколадку. Заслужил. И водички не забудь попить. Я все еще был дико смущен всем этим странным человеком сразу и моргал, не двигаясь. На это медбрат сунул маленькую плитку «Аленки» мне в ладонь и пощелкал своими пальцами передо мной, чуть хмурясь. — Ау? Я переоценил твое состояние? Говорю, можешь бежать из этого страшного места, только пешком и аккуратно, чтоб по дороге не грохнулся снова. Столько «р» в его речи было подобно мурлыканью котика. Только от котика в нем больше ничего и не было, хотелось валить поскорее от такого сияющего обаянием парня, пускай даже ползком, чтобы больше не ощущать себя ребенком на приеме у дяденьки-врача. Мне было некомфортно. Я поспешил сесть, правда, медленнее и осторожнее, и наконец осмотрелся. Видимо, когда я потерял сознание, меня вытащили из кресла в другую пустую комнату для таких лохов, как я, и возложили на кушетку отдыхать. Здесь только она и была, да шкафчики с лекарствами. А также я и этот жутковатый красивый работник центра сдачи крови. Уф. — Тогда я пошел, — проблеял я робко, будто спрашивая, неуверенный в том, что вообще смогу куда-то дойти или что смогу выбраться живым из этой крепости страданий. Не без психических порушений точно. — Иди-иди. Тебя ждет один из твоих друзей, я сказал ему остаться, чтобы ты не упал где-нибудь в кусты по дороге в общежитие, — он усмехнулся, видя в моих глазах вопрос. — Это легко понять. Вы выглядите одичавшими. Очередная подколка на грани оскорбления задела меня и придала сил на то, чтобы подняться наконец и потопать к выходу с самым гордым видом, пока медбрат, сунув руки в карманы халата, с любопытством ученого наблюдал за мной, лишь в самом конце, когда я уже был у двери, бросить мне издевательское «Хорошего дня» с легким смешком. Пробурчал я что-то или нет — не помню. Скорее спешил выбраться на свежий воздух и жмурился от режущего нос запаха медицины. На перемотанную руку вообще старался не смотреть. Мутило от одного воспоминания этой огромной иглы, что впивалась в вену, а кровь из нее, перетекая по трубочке, качалась на веселом аттракционе и- Буэ… В состоянии полного ступора я, ведомый работницей, поставил свою каракулю на бумагах, получил свои пять сотен честно отработанных (кровью!) и вывалился на улицу прямо в крепкие объятия нашего Миши, который самоотверженно ждал меня все это время, чтобы тут же закудахтать, как наседка, и сунуть мне воды и спизженного с центра печенья. Золото ходячее, не иначе. Не то, что некоторые. — Ты как? — заботливо поинтересовался Миша затем, немного реанимировав мое бренное тело. Но на душу влиять, увы, не мог никак. — Я в ахуе, Миш. Только сейчас я понял, что так и сжимаю шоколадку в руке, как дурак, поэтому поспешил развернуть ее и сунуть в рот, запоздало предлагая и другу, но тот тактично отказался от обслюнявленной сладости и нервно посмеялся. — Да уж, приключение. Тебе одному так повезло. — Зато у меня есть шоколадка… Мы оба не повелись на этот жалкий оптимизм. — Кстати, где остальные? — не преминул поинтересоваться я, чуть ядовито, заметно обиженный, что Мише аж самому стало немного неловко. — Серый сбег сразу же, как кошка ошпаренная, дай боже, чтобы по дороге не рассыпался, а Громов, сам знаешь, первым вышел и умчал незнамо куда. Как обычно. — Ясно. Пойдем уже, спать хочу — жуть. Что ж, один плюс, если он сбег, значит, не узнает о моем позорном обмороке, если, конечно, никто не проболтается. Я взял с Мишки слово, что он не посмеет очернить мое имя перед этим засранцем. Но если большой брат был совестливый и честный, из тех людей, которые скорее умрут, чем предадут свое слово и друга, то вот про Кулебякина я как-то и подзабыл, надеясь, что он не застал плачевную ситуацию, но увы, оказалось все наоборот. Это я понял сразу, заходя в наш общажный блок и замечая на себе насмешливый взгляд буквального каждого, даже самого ботанического вида доходяги на своем пути, что смаковал новость с восторгом и не боялся моего грозного вида. Впрочем, кривое и подразбитое в уголках зеркало на одной из стен по пути услужливо показало, насколько херово я выгляжу сейчас. Что Эдвард Каллен в вечной кровавой завязке, как в этом своем втором фильме или типа того, только что блесток не хватало. Фу, короче. Теперь я даже понял, чего наша вахтерша стала орать, что Мишка обдолбанного какого-то притащил, отказываясь нас пропускать. Благо, нам справки о кровосдаче дали. Но ворчание бабки Зины меня беспокоило в последнюю очередь, главным я считал хихиканье и шепотки со всех сторон. Казалось, даже тараканы, переползая нам дорогу, дохли со смеху. А мне смешно не было вообще. Моя несчастная репутация! Да я жил своим спасительным боевым ликом, чтобы не докапывались лишний раз, а теперь судачить так будут, что любой задрот захочет деньги отжать. А мне — опять кулаки марать. Ну что за беда. — Не рассыпался все же, — с искренним сожалением произнес Мишка, прекрасно понимая, кто тут наплел всем историй, что до сих пор слышалось эхо хихиканья по всему коридору. — Ты это… когда его мутузить будешь, не перестарайся, Антош. Будет нелепо вновь вливать в него выдоенную из него же кровь. Шутник, ишь ты. Знал, как никто другой, что у меня нрав максимально мирный, и руку я поднимаю только в крайнем случае. Если бы не знал толстяка, решил бы, что жестко подкалывает. А так понимал — утешает. И старательно громко говорит, для других. Мать Тереза. — Вот еще, — буркнул я зло. — Руки марать. В окошко выкину, гравитация все сделает. — Его ветром унесет, — покачал головой амбал. Я лишь в очередной раз вздохнул, поспешно передвигая ногами в сторону нашего блока и, угрюмо окинув взглядом хихикающих первокурсниц, промчавшихся мимо, попросил Михаила обождать, после чего с ноги открыл дверь, собираясь устроить разнос сразу же. Уже и в легкие воздух набрал. И грудь грозно выпятил колесом. Кулаки сжал. Рот ка-ак открыл… Да тут же закрыл, мгновенно сдуваясь, способный лишь убивающим взглядом расчленять по молекулам Серого, что крысой запрятался прямо за спину… Громова. Вот же засранцы! Ситуация в миг обернулась совсем не в мою сторону. Громов стоял, скрестив руки на груди, и ехидно лыбился. Скотина такая, прямо видно, ждет и смакует момент, чтобы надавать подзатыльников и порадоваться. Впитывает мои эмоции. Проклятый маньяк. Не позволю. Пережив яростный инфаркт внутри, я, играя желваками так, что грозил сломать себе челюсть, жеманно улыбнулся и аккуратненько прикрыл дверь общажного блока, пока Миша отползал в сторону, не желая вмешиваться и получать себе на орехи за компанию. Стоило остальному миру остаться позади, Серый выглянул из-за защитного плеча. Глупенький совсем, видимо, не боялся того момента, когда то пропадет, и он останется наедине с не очень добродушным сокурсником. — Как самочувствие, родной? ~ Я так и слышал, как Миша сделал «У-у-у», закрываясь учебником. — Ой, завались, — тут же разгневался я вновь, наплевав на присутствие Громова. — Маленький жук! Иди сюда, я из тебя последние капли жизни выжму, как из тряпки, чтоб неповадно было больше языком молоть. — Что-о, — театрально возмутился Серый, захлопав ресницами. — Я?! Болтать направо и налево? Да за кого ты меня принимаешь??? — За придурка. — Вот поэтому мне не стыдно, — тут же затявкал тощий засранец. — И очень даже смешно! Ха-ха! — Не слышу тебя так далеко, ты, это, подойди поближе, дорогуша… — Мальчики, давайте жить дружно, — укоризненно произнес Михаил, наш ангел-хранитель и оберег от отчисления. Но мы не обратили на него ни малейшего внимания. Я бы стал — вот без шуток, — гоняться за говнюком по всему блоку и бить мокрым полотенцем, но внезапно вмешался Громов и громогласно рявкнул: — Отставить! Рядовой Шустров, шаг вперед. Обычно это работало. Мы или глаза закатывали или подскакивали от его этого жуткого прокуренного баса, покорно играя в солдатиков, но сейчас я так злился, что уже закатывал рукава, готовясь дать Кулебякину смачную оплеуху, и с места не двинулся, хотя пялился на него так, что тот все же шарахнулся в сторонку, вороной усаживаясь на стул с ногами и обеспокоенно поглядывая на нас обоих, кажись понимая, что перестарался и ему стоит оглядываться теперь. Однако вспышка ярости отняла у меня последний остатки сил. Ничего уже не хотелось. Тьфу на них всех вообще. Оторвав жуткий взгляд от Серого, я потер переносицу и поплелся в свою комнату, плюнув на глупые разборки, не стоившие своего. — Рядовой, — повторил Женек монотонно. — Отвали, я хочу спать. — Не выспался? — ехидно бросил Громов. Я тут же обернулся, рыча: — Ну что? Что? Чего ты от меня хочешь? Да, я потерял сознание, я лох, зато ты — ублюдина последняя, бросил нас, хренов командир, капитан, генерал, кто ты там, похрен вообще. Сам не лучше. — Э, обижаешь, я человек занятой, — вообще не обиженно протянул Женя. — Что мне, каждого желторотика за ручку водить до выпуска? Между прочим, дело важное было. — Какое? Траву успеть купить по утренней скидке? — устало потер я лицо, прислоняясь к ближайшей стене. — И это тоже. Но не-не, — отмахнулся Громов под ошалевшие глаза нашего святого Миши. — Папаша вызывал. От такого заявления в шок впали уже все мы, кажется, даже забыв о собственных распрях, что на пару мгновений в комнате повисла мертвая тишина, только птички за окном и чирикали. — Господи, — первым всхлипнул Мишка, роняя учебник и вставая. — Женя, мы будем тебя помнить! — Отставить сопли. Громов не позволил мощным ручищам обхватить себя и выскользнул из смертельной хватки, оказываясь у стола и лениво зевая в кулак. — Что вы сразу по-оми-ина-ать, уф, меня решили. Тоже мне, друзья. — Так ведь тебе… туда. — Туда, — Громов натурально изобразил это придыхание и взбудораженный страх в голосе, — мне рано, а потом будет и поздно, я ведь старик уже, призывной возраст мне на радость придумали. Он закурил, как следует затягиваясь, как умели только те, кто курит из самой сокровенной ненависти к себе и сигаретам — уничтожая и то и другое до основания, чтоб только пепел и остался. С первой же затяжки сожглась, кажется, половина сигареты сразу. Столбик пепла тут же осыпался на грязный пол. Миша негодовал. Но ничего не сказал, слишком взволнованный новостью. — Не ссыте, — когда потолок покрылся дымом, подытожил наконец Женя. — А чего вызывал-то? — не успокоился я, размышляя, ждать ли беды для остальных студяг. Мир в универе — он ведь как отдельный. Свои касты. Свои темные дела. И ежели сын ректора к папеньке ходил — жди беды. Примета такая. — Он решил таки впихнуть еще один экзамен, — ахнул Серый, также своими маленькими куриными мозгами все поняв и запереживав. — Официально запретил курить в общаге? — чуть язвительно предположил Миша, который не переносил запах сигарет и уже открыл окно. — Не томи, — бросил я, даже не желая гадать. На губах Громова заиграла ехидна. — Все вам расскажи… А плата? Слышал, вы деньгами тут разжились, ребятки. — Ах ты сволочь, — в сердцах бросил Мишка. Но сотню на стол положил. Я надбавил. Серый, после шипения, бросил и свою скомканную как из жопы бумажку. — Дешевая я проститутка, — изрек Громов, но не отказался, сгребая деньги за ворот и, выдохнув последнюю струйку дыма, заговорщически наклонился. — Нам предстоит университетская поездка. Вот это новость была еще более шокирующая, но на сей раз не дезориентирующая, а наоборот, будоражащая. Мы все, кажется, заголосили воедино. Не разобрать. — Легче, легче, — поморщился Женек. — Отвечаю на самое нужное. Когда? Через две недели, как раз на майские. С кем? Факультеты будут объединяться рандомно, по два-три и по курсам, скорее всего, в зависимости от количества человек, но, обрадую, девчонки будут. Где? А это оставим сюрпризом. Не все ведь сразу. Иначе скучно. Он подмигнул нам, затушил окурок о собственную ладонь, даже не дернувшись, после чего уже развернулся, как замер, вспомнив будто бы. — А, да-да. Бухло можно. Проставляемся сами, с лохов, — его взгляд скользнул по мне насмешливо, — плата двойная. Будьте здоровы, братья! Как и всегда, Громов ушел, оставляя нас всех в совершенно непонятных самоощущениях после всех этих эмоциональных качель, словно выпотрошенных рыбешек, не хватало разве что только спичку кинуть и поджечь после себя все. Чтоб как в кино. Взрыв! И пафосный уход. Однако мы все равно чувствовали этот самый взрыв в голове и сердце. Поездка! Такой шанс с кем-то или замутить или просто оторваться как в последний раз, чтобы потом, сидя на унылой скучной работе, окончание которой будет лишь после инфаркта прямо на рабочем месте, сладко вспоминать студенческие годы и радоваться хоть чему-то в своей печальной жизни с истеричной женой и сопливыми ребятишками. В наши молодые годы это было событие века. Даже домушник Серый и тот был рад. Трахаться удумал. А Миша наверняка заскучал за новыми впечатлениями, наш интеллигент. Я же рассматривал это все вместе. Будучи сейчас один, весьма трепетно хотел найти себе уже половинку по душе, а заодно развлечься и увидеть новые места. Эх, что за мед. Мы все подвисли. И, как типичные мужчины, конечно, делиться впечатлениями не спешили, каждый размышляя о своем, прямо так и припухая головой, грозя лопнуть, пока я не заявил. — Я иду спать, хватит с меня на сегодня, мне еще вечером на смену. Ты, спи с открытыми глазами, — совершенно ленностно пригрозил я все же Серому напоследок, но тот и не испугался совсем, скользнув мимо и закрываясь в своем мирке компьютерных игр. Миша остался составлять бюджет на кухне. Меня же ждали сладкие объятия драгоценной продавленной кровати. Лишь когда я уже закрывал глаза, размышлял, с каким же факультетом нас могут свести и не будут ли это наши смертельные враги, чтобы в итоге мы тухли всю поездку и страдали. И самой последней, еле уловимой, мыслью, которую я уже не помнил затем, была та, где я думал: «Хм, а если бы это был медицинский факультет, я бы встретил его вновь?..» Как не помнил и то, что, вместо логичного испуга, испытал странную радость.